Эти слова ударили её, словно кулак в живот. У неё перехватило дыхание. Всё внутри оборвалось, сердце будто рухнуло в пустоту. Она поднялась, шатаясь, как после тяжёлого удара, и направилась к двери, едва держась на ногах.

И уже на выходе, когда она хотела просто уйти и не слышать больше ничего, его голос снова разрезал воздух:— Ищи своего брата. Только зря. Луиза живыми никого не оставляет. Тем более теперь, когда ты её подставила.

Амелька замерла на пороге. В спину летели новые слова, каждое — как камень.— А ты чего хотела? Красивую жизнь за счёт эскорта? Ты где-то видела, чтобы из этого кто-то выбрался по-хорошему? Чтобы жила себе спокойно, как белая и пушистая? Да ты дрянь. Ты разрушала нормальным семьям жизнь. Тебя вызывали как сосуд — использовали и бросали. А теперь ты ещё пытаешься что-то доказать?

Голос детектива был холоден, жёсток, и он не замолкал, пока слова буквально не вонзались в её спину.

У Амельки ноги подкашивались, всё внутри горело от унижения и стыда. Она и без того знала всю правду о себе, она носила этот груз каждый день — но услышать его со стороны, чужими, безжалостными словами… это было убийственнее всего. В ушах звенело, грудь сдавило так, что стало трудно дышать.

Она вышла в коридор уже пустая, без сил, как будто вся жизнь вытекла из неё в том кабинете.

Дверь кабинета закрылась за её спиной, и в коридоре воцарилась тишина. Гулкие шаги по холодному полу отдавались эхом, будто издевались над ней: раз — два, раз — два… Она шла, но сама себя почти не чувствовала. Всё внутри было обесточено, как будто из неё вытянули все силы, все эмоции.

Когда Амелька вышла на улицу, холодный воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Мир вокруг жил своей жизнью — машины проезжали мимо, люди спешили куда-то по своим делам, смеялись, переговаривались, покупали кофе в уличных киосках. А для неё всё словно остановилось. Она стояла, и этот шум большого города ощущался не как жизнь, а как далекий, чужой фон, который больше не принадлежит ей.

Она впервые за долгое время не плакала. Слёз не было. Вместо этого — пустота, такая густая и вязкая, что ей казалось, будто она застряла в чёрной трясине. Ни злости, ни истерики — только ступор. Даже сердце билось как-то глухо, словно под водой.

Таксист, обернувшись через плечо, сказал ровным голосом:— Всё, девушка, мы приехали, ваш адрес.

Амелия, будто в тумане, расплатилась, выскользнула из машины и закрыла за собой дверцу. Такси тронулось, оставив её одну — прямо перед огромным серым складом, бесконечно высоким и глухим, словно бетонная стена, от которой не отзовётся ни один звук. Ключей у неё не было, дверей, в которые можно войти, тоже не было — только адрес, который дала Юля, и жгучая мысль, что именно здесь могут держать Рауфа.

Она стояла, сжимая в ладони телефон, а внутри всё срывалось вниз. Голова заполнилась самыми страшными картинами: тёмные коридоры, верёвки, кровь, крики брата. Сердце било так, будто грудная клетка сейчас треснет. Впервые в жизни Амелия ощутила, что её тело не слушается — ноги не шли, руки дрожали, дыхание сбивалось.

И вдруг взгляд её зацепился за витрину небольшого магазина неподалёку. Как во сне, она направилась туда. Словно кто-то вёл её — не разум, не воля, а просто отчаянный инстинкт. Она зашла внутрь и, даже не задумываясь, произнесла впервые в своей жизни:— Пачку сигарет… и зажигалку.

Продавщица, даже не взглянув, протянула товар. Амелия вышла обратно на улицу, остановилась прямо возле двери магазина, сорвала плёнку, вытряхнула первую сигарету, сунула в губы и тут же неловко прикурила. Дым обжёг горло, вызвал кашель, но она делала затяжку за затяжкой, словно пыталась удержаться хоть за что-то, утопить внутри тот крик, который рвался наружу. Тело трясло так, что едва не выпадала зажигалка.

В этот момент в телефоне мигнул экран — пропущенный звонок от мамы. Амелия, ещё не до конца придя в себя, перезвонила. И тут голос матери, сорванный, резкий, чужой, разорвал её изнутри. Но это была не мать — это была Луиза, которая, стоя рядом, рассказывала о том, что показала видео, фотографии… всей правды.

Затем в трубке раздался дикий крик её матери. Настолько жёсткий, что Амелия едва удерживала телефон в руках. Голос рвал уши, разрывал сердце:— Ты всё это время нам врала! Ты — эскортница! Ты позоришь нас!

Каждое слово матери било по голове, как молот. Амелия пыталась хоть что-то вставить, но речь заплеталась, дыхание перехватывало. Она только шептала что-то невнятное сквозь слёзы, а мама кричала всё громче, так, что в её голосе слышался не только гнев, но и ужас, и отвращение.

И где-то рядом в трубке прорвался отец. Его голос был низкий, сорванный, почти звериный. С каждой секундой он кричал сильнее, и в его словах не было ни тени жалости:— Подкоха! Грязь! Из-за тебя всё! Это ты во всём виновата! Это ты Рауфа загубила!

Амелия стояла посреди улицы, прижимая телефон к уху, а вокруг неё словно растворился весь мир. Машины проезжали, люди шли мимо, но всё это не имело значения. Её качало, сердце стучало в висках, сигарета выпала из пальцев, обожгла руку — но она даже не почувствовала.

Мать орала так, что казалось — кричит прямо в лицо:— Вот почему тебя рвёт в последнее время! Ты залетела, да?! От кого-то залетела, дрянь! Это ты всё натворила, это ты Рауфа погубила!

Слёзы катились по щекам, но Амелия уже не понимала — плачет ли она или просто внутри всё ломается. Мир сужался до этого голоса в трубке. И вдруг последнее — как удар ножом в сердце. Голос матери, сухой, ледяной:— Для нас ты умерла. Ты больше не дочь. Молись, дрянь, чтобы с Рауфом всё было в порядке.

С этими словами связь оборвалась. Экран телефона погас, и в ту же секунду ноги у Амелии подкосились. Она медленно сползла вниз по холодной бетонной стене склада. Её плечи вздрагивали, дыхание рвалось хрипами, а в голове звучали только слова родителей. Они вонзались в неё, как лезвия, и каждый раз глубже, глубже.

Она обхватила себя руками, словно пытаясь удержать от полного распада, но внутри было пусто. Только холод и чёрная дыра безысходности.

“Это всё я… это всё я…” — как молитва, как проклятие, повторялось в голове Амелии. Слова матери и отца ещё звенели в ушах, будто они кричали прямо сейчас.

Она сидела на холодном бетоне у склада, сжимая телефон так, что побелели пальцы. Пальцы дрожали, губы горели от табачного привкуса, а внутри всё выворачивалось. Дым ещё стоял в лёгких, и от него кружилась голова, но это было ничто по сравнению с той тяжестью, что легла на грудь.

“Для нас ты умерла…” — воткнулось прямо в сердце.“Ты залетела, дрянь…” — будто приговор.“Это ты во всём виновата…” — и от этих слов внутри не осталось ничего живого.

Амелия уткнулась лицом в колени и зажмурилась. Перед глазами вспыхивали картинки: то Рауф — маленький, смеётся, гоняется за ней по квартире, то — мама, которая раньше гладила её волосы и называла “доченька”. И вот та же мама кричит, отталкивает, отрекается.

— Я же… я же пыталась… — прошептала она, сама не понимая, кому обращается. Голос сорвался, стал сиплым.

Она вспомнила, как скрывала от родителей, как врала, что работает медсестрой , что подрабатывает где-то, лишь бы не смотреть им в глаза и не видеть разочарование. А теперь — правда разнесла всё в клочья. Не осталось даже надежды на то, что можно будет оправдаться.

“Они больше не верят. Они меня вычеркнули. Для них я — мёртвая.”

Эта мысль ударила сильнее, чем все слова вместе. От неё сдавило горло так, что стало трудно дышать. Казалось, будто воздух отравлен, и каждый вдох рвёт изнутри.

Слёзы текли без остановки, но она уже не чувствовала их. Только солёный вкус на губах.

— Господи… — шептала она. — Пусть с Рауфом будет всё хорошо… пусть его найдут… пусть он живой… я всё отдам, всё… только пусть он вернётся…

Внутри — паника и пустота одновременно. Мозг метался от одного к другому: “Я виновата… это я навлекла беду… они правы… я погубила всех…”