А Оля вдруг замолчала. Посмотрела на него. В её взгляде появилось что-то новое — решительное, почти дерзкое, но в то же время уязвимое.

— Стас, — сказала она. — Я хочу с тобой переспать.

Тишина повисла в комнате.

Оля смотрела на него, ожидая реакции. Бокал с вином задрожал в его руке, и он поставил его на стол, боясь, что его трясущиеся пальцы не справятся.

— Что? — переспросил он, и голос был хриплым.

— Я говорю — хочу переспать с тобой, — повторила она, и в голосе прорезалась твёрдость. — Ну а что такого? Мы оба взрослые люди. Ты красивый. Я, надеюсь, не страшная. У нас есть общие темы, общие шутки. Я просто... я хочу почувствовать себя живой. С тобой.

Она смотрела ему прямо в глаза. Её щёки горели, но она не отводила взгляда.

Стас открыл рот, чтобы что-то сказать. Закрыл. Снова открыл.

— Оля, — произнёс он наконец, и в его голосе было сожаление и неловкость. — Ты... ты пьяна.

— Немного, — согласилась она, не отрицая. — Но я не настолько пьяна, чтобы не понимать, что говорю. Я хочу. И я хочу, чтобы ты этого тоже хотел. Но я вижу, что ты не хочешь.

Она поднялась из-за стола, и он тоже встал, будто рефлекторно.

— Я всё понимаю, — сказала она, и голос её стал твёрже. — Я знаю, что я для тебя просто соседка. Просто человек, который приносит магнитики. Я не настаиваю. Я просто... сказала. Как есть.

Она шагнула к выходу, и Стас пошёл за ней, чувствуя, как внутри всё рушится.

— Оля, подожди, — начал он. — Я не хочу, чтобы ты думала, что...

— Не надо, — перебила она, обернувшись. — Не надо объяснений. Я просто... я подумала, что стоит попробовать. Но если ты не хочешь — значит, не хочешь. Просто забудь, - улыбаясь произнесла девушка.

Она стояла у двери, и он видел, как дрожит её рука на ручке. Она выглядела одновременно счастливой, гордой и одновременно разбитой.

— А по поводу приложения, — сказала она, уже открывая дверь. — Я буду писать тебе в процессе пользования. Всё, что мне понравится или не понравится. Как мы и договаривались. Доброй ночи.

Она шагнула в подъезд, и дверь за ней закрылась с тихим, но отчётливым щелчком.

Стас остался стоять на пороге, глядя на закрытую дверь.

Он сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки. Внутри всё кричало: догнать её, остановить, объяснить. Но ноги не двигались.

«Я хочу, — вдруг осознал он с ужасающей ясностью. — Я хочу. Идиот. Я хочу.»

Он закрыл глаза и почувствовал, как вино, которое они пили, ударило в голову.

«Ты всё испортил, — сказал он себе. — Ты испортил всё, потому что испугался. Потому что не знал, что сказать. Потому что она застала тебя врасплох. И теперь она ушла, и она думает, что ты не хочешь её. А ты хочешь. Но ты никогда не скажешь ей этого, потому что ты трус».

Он вернулся в комнату, взял бокал, который она не допила, и посмотрел на него. На краю бокала остался след её губной помады.

Он поставил бокал обратно, взял телефон и увидел, что Света ему так и не написала.

«Хорошо, — подумал он. — И не надо».

Он лёг на диван, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него ворочается сожаление.

А за стеной, в своей маленькой квартире, Оля сидела на диване, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Она не плакала. Ей было стыдно. Очень стыдно. И обидно.

«Зачем я это сказала? — думала она. — Зачем я испортила весь вечер? Мы так хорошо сидели, болтали, смеялись... И я всё разрушила. Я идиотка, Оля. Ты идиотка».

Она взяла телефон, чтобы написать ему — извиниться, объяснить, сделать вид, что ничего не было, — но рука не поднялась. Она не знала, что сказать.

Вместо этого она отложила телефон в сторону, легла на диван, накрылась пледом и закрыла глаза.

Она пыталась заснуть, но в голове снова и снова прокручивался его взгляд. Его растерянный, испуганный взгляд. Как будто она сказала ему что-то ужасное. Как будто она попросила у него то, чего он не мог дать.

«Он не хотел меня, — поняла она окончательно и бесповоротно.»

И от этого стало так больно, что она вжалась в подушку и прикусила губу, чтобы не заплакать.

Она не заметила, как уснула.

А за стеной Стас всё ещё лежал на диване и смотрел в потолок, прокручивая в голове её слова.

«Я хочу с тобой переспать».

Он должен был. Но он испугался. Он всегда боялся, когда что-то было настоящим. И теперь она ушла.

Он взял телефон и написал ей:

«Оля, я хочу поговорить. Завтра. Можно?»

Он ждал ответа десять минут. Потом двадцать.

Ответа не было.

ГЛАВА 13. Три секунды

Стас не спал.

Он лежал на диване в своей квартире и смотрел в потолок уже полчаса. Телефон лежал рядом, экран погас, и сообщение, которое он отправил Оле, так и осталось без ответа. Она не прочитала его. Или прочитала, но не ответила.

Он перевернулся на бок, потом на спину, снова на бок. Мысли крутились в голове, как заевшая пластинка.

«Я хочу с тобой переспать».

Она сказала это. Она стояла перед ним, с этими глазами, в этом платье, с этим вином, и сказала это прямо. А он просто стоял и смотрел на неё, как идиот, и не нашёл ни одного правильного слова.

Он закрыл глаза, но перед ними снова возникла она. Её растерянное лицо, когда она поняла, что он не ответит. Её твёрдый голос, когда она говорила про приложение. Её рука на дверной ручке. Её уход.

«Я испортил всё, — думал он.»

Он встал с дивана. Прошёлся по комнате. Остановился у окна. За стеклом была ночная Москва — огни, дороги, жизнь, которая продолжалась без него. Где-то там люди что-то решали, делали выборы, целовались, ссорились, мирились.

А он стоял здесь, в своей идеальной квартире, и боялся сделать один шаг.

Он посмотрел на стену, за которой была она. Там, через тридцать сантиметров бетона, спала женщина, которая час назад призналась ему в желании. Которая, возможно, сейчас плачет в подушку.

И он принял решение.

Он вышел в подъезд— только телефон в кармане. Прошёл три шага до её двери. Поднял руку. Постучал. Тихо. Неуверенно.

Тишина.

Он постучал снова — чуть громче.

За дверью послышались шаги. Шаркающие, сонные. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась, и в щели показался знакомый силуэт.

Оля стояла перед ним в той же короткой белой пижаме, босиком, с растрёпанными волосами. Глаза были заспанными, но когда она увидела его, в них мелькнуло удивление и что-то ещё — надежда? Или страх?

— Стас? — голос был хриплым со сна. — Ты что-то забыл?

Она приоткрыла дверь шире. Он вдруг заметил, как она вглядывается в него, как в её глазах ещё теплится та самая уязвимость, которая была у неё перед уходом.

«Боже, — подумал он, — ты снова стоишь и молчишь. Скажи что-нибудь. Объясни. Обними её. Сделай что угодно, только не стой как столб».

Она стояла перед ним в этом свете, падающем из прихожей, сонная, уставшая, но всё такая же настоящая. И он боролся с собой. Внутри него шла война — между желанием и страхом, между тем, что он хотел сделать, и тем, что он всегда позволял себе делать.

И он смотрел на неё. Три секунды.

Одна.

Она стояла в проёме двери, и в её глазах читалась готовность отступить. Ещё слово — и она захлопнет дверь. Скажет: «Прости, мне нужно спать». И он потеряет её.

Две.

Он думал о том, что уже потерял. О Свете, которая была просто для удобства. О работе, которая заполняла все пустоты. О том, как он убегал от чувств, потому что они всегда были сложными. Потому что он боялся.

Три.

И он перешагнул порог. Сделал шаг в её квартиру, и она не отступила. Её глаза расширились, но она не закрыла дверь. Она ждала. И в этот момент он понял: если он не сделает это сейчас, он пожалеет об этом до конца жизни.

Он шагнул к ней, сокращая расстояние. Остановился в нескольких сантиметрах от её лица. Она подняла на него глаза, и он увидел в них страх, надежду, сомнение.

Он наклонился и поцеловал её.