Ничто не мотивирует его сильнее, чем деньги.

«Не могу поверить, что меня заставляют принимать подобное решение вместе с таким бессердечным человеком».

— Услугами какого риелтора они пользовались? — спрашивает он.

Я скрещиваю руки на груди.

Мистер Уолш записывает имя и номер телефона на обратной стороне своей визитки и протягивает её нам.

— Удачи вам обоим. Держите меня в курсе своих решений. А сейчас мне нужны ваши подписи вот здесь.



Капли дождя начинают падать из серых туч над головой, пока мы выходим на улицу. Дейтон прижимает телефон к уху и молча шагает по тротуару. Под моей кожей кипит ярость. Я бросаюсь следом за ним.

— Это Дейтон Коупленд. Вы работали с моим отцом, Расселом Коуплендом.

Моим коротким ногам трудно поспевать за его длинными шагами.

— Какой адрес?

Его голос по-прежнему холодный и неподвижный, словно каждый разговор в его жизни — совещание по планированию бюджета в конференц-зале без окон.

Не думаю, что когда-либо слышала от него простое «привет», «как дела» или любую другую любезность. Такое ощущение, что у него аллергия на светские разговоры. И на доброту. И на радость, счастье — всё то, ради чего вообще стоит жить.

— Буду через двадцать минут.

Он завершает звонок и убирает телефон в карман.

— Куда мы едем? Это был риелтор?

— Да.

— Так куда мы едем?

— Я еду встречаться с риелтором у дома. Никаких «мы» в этой ситуации нет, Кексик.

Я закатываю глаза от старого прозвища.

В детстве Дейтон всегда называл меня «Кексиком», потому что понимал: при родителях ему не сойдут с рук те прозвища, которые он на самом деле хотел использовать. Я не знаю точно, откуда оно взялось, но подозреваю, что из-за того, что в пятнадцать лет, когда мы познакомились, я была слегка пухленькой. Он всегда произносил его так, будто это было оскорбление. И я точно знаю, что он ненавидит кексы, да и вообще сахар.

«Псих».

— Слушай, придурок, я в этом участвую не меньше тебя. Ты слышал, что сказал тот человек — всё делится пополам. Мы оба должны согласиться либо продать дом, либо оставить его.

В ответ я получаю ледяной взгляд.

Он останавливается возле полностью чёрного кабриолета «Астон Мартин» тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Видимо, хранит его где-то на острове. Я узнаю машину сразу же — Рассел подарил её ему на восемнадцатилетие, перед тем как он уехал в Нью-Хейвен учиться в Йельском университете. Мама рассказывала, что раньше она принадлежала деду Дейтона, и даже извинялась, что на моё восемнадцатилетие мне не достанется такой редкий подарок. Впрочем, я всё равно была рада своему белому «Лексусу».

— Я думала, ты её продал.

Он крутит связку ключей на указательном пальце.

— Я ведь от тебя не избавлюсь, да?

Я качаю головой и упрямо вздёргиваю подбородок.

— Не так просто.

Он вздыхает, будто я веду себя невозможным образом.

Обходит машину и открывает пассажирскую дверь, не говоря ни слова.

Семнадцатилетняя версия меня сейчас покрывается мурашками.

Машина Дейтона была легендой в старшей школе Коконат-Бич. Он ездил на ней всего одно лето перед отъездом в Йель, но каждая девушка в городе мечтала прокатиться в этом автомобиле. Да и некоторые парни тоже.

Я стараюсь сохранять безразличное выражение лица, не позволяя ему увидеть, как загораются мои глаза или появляется улыбка. Он не заслуживает удовольствия знать, насколько эта машина потрясающая.

Я забираюсь внутрь, и он закрывает дверь.

Мы едем молча. Из-за дождя крыша поднята. Теперь я понимаю, почему он сказал риелтору, что мы доберёмся до Санрайз-Бич за двадцать минут. Дейтон считает, что знаки ограничения скорости написаны не для него.

Я отказываюсь смотреть на него.

Тонкий аромат его одеколона наполняет тесный салон — что-то мужественное и дорогое, вроде сандала и крови швейцарского монаха, стоящее безумных денег.

Когда мы проезжаем выцветший голубой деревянный указатель района Санрайз-Бич, дома начинают выглядеть так, будто их построили для фильма о богатом прибрежном городке. Через несколько миль он сворачивает на старую улицу — Дейбрейк-Плейс.

Многие дома здесь прекрасно ухожены, но есть и такие, которые давно пора снести. Улица удобна для прогулок, вдоль тротуаров растут пальмы, словно на открытке. Меня всегда восхищала живописная красота острова.

Дейтон паркуется у запущенного дома, который, как я не могу поверить, мама и Рассел купили, ничего нам не сказав.

Передний двор зарос садом из пальм, травы, гибискусов и гортензий. Остальные растения я назвать не могу, но когда-то здесь был роскошный ландшафтный дизайн, прежде чем место забросили.

Мы выходим из машины и идём по узкой дорожке, усыпанной разбитыми камнями, к входной двери.

Дом обшит деревом. Краска выцвела и облупилась, вокруг заколоченных окон видны прогнившие участки. Крыша выглядит так, будто её сорвёт следующим же тропическим штормом.

Однако у дома красивые очертания — фронтон¹ над крыльцом и ставни на двойных окнах. Он двухэтажный, и я уверена, что вид с обоих этажей потрясающий.

Риелтор уже ждёт нас. На нём розовая полосатая рубашка и бежевые шорты. Он машет нам рукой.

Я узнаю в нём одного из друзей Рассела — они часто играли в гольф по воскресеньям. Он немного ниже моих ста шестидесяти сантиметров, поэтому рядом с Дейтоном кажется совсем крошечным.

Он берёт меня за руку. И добрые карие глаза смягчаются.

— Меня зовут Фрэнк Акана. Примите мои соболезнования. Ваши родители были одними из моих лучших друзей. И никто не заслуживал этот прекрасный дом больше них.

В уголках его глаз блестят слёзы.

Я чувствую, как слёзы подступают к глазам.

Киваю, не в силах говорить. Горе ещё слишком свежее. Оно давит на грудь тяжёлым грузом.

Он сжимает мою руку, затем отпускает и протягивает ладонь Дейтону. Чтобы посмотреть ему в глаза, приходится задирать голову почти комично высоко.

— А ты, мой друг, гигантская версия своего отца. Рассел говорил, что его сын высокий, но тебе, наверное, придётся пригибаться под этими старыми дверными проёмами.

Он улыбается.

Дейтон пожимает ему руку.

— В каком году был построен дом?

Я с трудом подавляю желание пнуть его по голени.

— Спасибо, мистер Акана, что показали нам дом так быстро. Мы вообще не знали, что они продали своё жильё и купили это место.

От улыбки вокруг его глаз появляются морщинки, пока он открывает дверь.

— Да, они хотели устроить сюрприз. Дом построен в тысяча девятьсот двадцать девятом году. Отличная инвестиция. Студия позади дома уже готова для проживания, пока в основном здании идут работы. Одна семья владела этим местом много лет. Последние три года дети не могли решить, что с ним делать, пока дом не оказался в залоге из-за неуплаты кредита и налогов.

Он открывает дверь и ведёт нас внутрь.

Первое, что мы видим, — прихожая, напоминающая солнечную комнату благодаря множеству окон. Справа находятся двойные французские двери, ведущие в небольшой кабинет с повреждёнными книжными полками. Там есть арочное окно с видом на передний двор и улицу.

Следующая дверь ведёт в туалетную комнату. Унитаз снят, половина старой плитки на полу разбита.

Сразу за ней расположена прачечная. Техники нет — только подводка воды и электрические выводы.

Похоже, строительная бригада уже начала демонтаж.

Часть гипсокартона снята, плитка выдрана, светильники демонтированы, местами разобран пол.

Мы проходим мимо ещё одной маленькой спальни и лестницы, а затем перед нами открывается захватывающий вид на океан через стену окон в задней части дома.

Солнечный свет льётся через огромные окна с трёх сторон.

Слева расположены большая кухня и столовая — тоже практически разобранные. Остались только нижние шкафы. Ни раковины, ни техники.