— Нужно, — кивнул Марк. — Сделаешь?

— Да почему бы не сделать, — согласился печник. — Работа знакомая. Чудно. Как будто в домусе сенаторском. Это что же, рвань наверху тоже мерзнуть не будет?

— Будет, наверное, — поморщился Марк, — но куда меньше. Не хочу, чтобы этот дом еще раз от упавшей жаровни сгорел.

— Это в Городе обычное дело, — усмехнулся печник и протянул руку. — Беру заказ, Марк. И честную цену попрошу. Прикинуть с родней надо. Мы такой работы сроду не делали.

— По рукам, — пожал Марк заскорузлую ладонь. — Можешь печников из беглецов взять. Они много не возьмут. Им любая работа в радость.

Марк стоял перед архидьяконом Целестином (1), нервно теребя завязки пояса. Он проверил свои записи трижды, но все равно волновался, как мальчишка на первом свидании. Архидьякон оказался человеком невозмутимым, рассудительным и честным. И он был фанатичным сторонником порядка, железной рукой управляя делами церкви. А дел этих становилось с каждым годом все больше и больше. Церковь постепенно обособлялась от государства, имея свои земли, доходные дома, мастерские и бурно растущие капиталы.

Марк смиренно ждал. Архидьякон был толковым администратором, дельным и расторопным. Но суеты не терпел.

— Хм-м, — Целестин пощелкал костяшками абака. — Камень… известь… Лес… Вроде бы верно все. Ты разумный юноша, Марк. Как ты научился так ловко считать?

— Молился святому Петру, господин архидиакон, — ответил Марк. — И умудрен стал.

— Что за крючки у тебя там? — глазастый церковник увидел записи, которые юноша держал подмышкой.

— Так я считаю, господин, — ответил Марк. — Это удобней, чем на абаке. Могу показать.

— Покажи, — суровое лицо прорезала улыбка.

— Вот, к примеру, — сказал Марк. — Вам нужно сложить сто пятьдесят тысяч семьсот два и четыреста сорок тысяч двести семьдесят четыре…

— Избавь господь, — архидьякон перепугался так, что начал креститься. — Да зачем бы мне такое складывать?

— Тем не менее, вот, — Марк сложил цифры в столбик и показал результат.

Целестин, который, видимо, поймал кураж, защелкал костяшками, начал записывать что-то, но потом, когда вышел на тот же результат, изумленно уставился на пекаря.

— Быть того не может! Ты что, новый Архимед?

— Я Марк-пекарь, святой отец, — пришлось сделать глуповатое лицо. — Архимед-сандальщик на другой улице живет.

— Воистину, это удивительно, — тощий архидьякон откинулся в кресле. — А посчитай своими крючками, сколько будет дюжина дюжин. А?

— Сто сорок четыре, господин, — смиренно ответил Марк. — Мне для этого даже ничего записывать не нужно. Это очень простой вопрос.

— Помилуй меня, господи, — снова перекрестился Целестин. — Научишь премудрости своей?

— Конечно, — легко согласился Марк. — Это будет нашей тайной. Представляете, как нечистые на руку людишки взвоют?

— Иди с богом, юноша, — благосклонно кивнул архидьякон. — Теперь-то я понял, за что тебя отец Филипп любит. Украсил тебя господь премудростью. Тридцать четыре солида пока за тобой.

— Может, кирпич с известкой подешевле посчитаете, господин? — сделал робкую попытку Марк. — Дороговато мне церковь свои милости продает.

— Бог поможет, — Целестин величественно взмахнул рукой. — Вот наглец! Ему без лихвы в долг дают, а он еще и торгуется. Ты и так платить начнешь только с весны, когда достроишься. Совесть имей!

— Нет, но попытаться ведь стоило, — пожал плечами Марк и снова набрался наглости. — Мне бы воду к пекарне подвести, господин. Расход огромный будет. Не навозимся из фонтана. Там половина Субуры набирает. Возчика зарежут, пока он бочку наполнит.

— А вот это решить можно, — задумался Целестин. — Я поговорю с консуляром по водам (2). Неплохо его знаю. С меня он не посмеет взятки тянуть.

— Век буду бога молить, — шепотом сказал Марк и удалился на цыпочках.

Его уже ждали. Небольшая харчевня у Аппиевых ворот как нельзя лучше подходила для нечастых встреч с Бертом. Тот уже давно хотел увидеться, но Марк весь в делах. А показываться бандиту из Заречья в Субуре он запретил. Ни к чему сейчас лишние сплетни. Здесь же, в стороне от родных кварталов, их не знал никто. Говорить можно свободно. Марк ел жареную козлятину и запивал вином. Берт предпочитал свинину, в которую вцепился крепкими желтоватыми зубами. Он рвал ее, как дикий зверь, не слишком обращая внимание на капли жира, летящие на тунику.

— Дело имеется, старший, — сказал Берт, когда расправился со своим куском мяса. — Склад есть хороший. Его хозяин — старик, на всем свете один. Думаю я, твой законник может со своими таблицами помудрить, чтобы после смерти тот склад императору не достался. Его все равно чиновники прихватят. Уж больно кусок лакомый.

— Большой склад? — заинтересовался Марк.

— Ага, — кивнул Берт. — Шагов сто в длину и пятьдесят в ширину. Там сейчас масло из Африки держат.

— Точно знаешь, что у него родни нет? — прищурился Марк.

— Воданом и Тюром клянусь, — германец достал из-за пазухи амулет и поцеловал. — Мы пару раз тот склад грабили. Сыновей хорошо помним. Померли они от лихорадки. И хозяйка умерла. Один он.

— Займусь, — кивнул Марк. — Но смотри! Чтобы никакой крови!

— Я слышал, ты крепко с попами задружил, — оскалился Берт. — Понимаю… Они такого не любят. А так бы легче было. Выправил договор, а потом по горлу ножом… Чик! И ракам на корм.

— И тогда приходит писец из префектуры, — усмехнулся Марк, — поднимает договор, зовет свидетелей, которые на сделке были, и начинает им разные каверзные вопросы задавать. После третьего вопроса, если писец не полный дурак, он понимает, что ему врут, и зовет палача. А потом твой договор тебе под ноги сунут. В жаровню, которой тебе пятки будут жечь.

— Вот проклятье, — осознал глубину проблемы германец. — Ладно, понял я. Не станем убивать. Сам скоро сдохнет. Он еле ходит уже.

— Глаз с него не спускайте, — сказал Марк. — Его печать понадобится и почерк. Украдите таблицы или папирусы из его дома.

— Понял, — нерешительно кивнул Берт. — У него служанка старая, она на рынок ходит. Попробуем в доме пошарить. Знаем, где живет. Бывай, старший, — Берт поднялся из-за стола. — Товара сейчас в Заречье мало, а босяков много. Нужно зацепиться за что-то. Тяжело становится людишек кормить.

— Бывай, — Марк тоже встал, бросив на стол горсть меди. — Я пришлю мальца, когда что-то узнаю.

— А, забыл! — Берт достал из-за лавки мешок. — Подарок тебе от парней. Взяли недавно на деле. Нам такое без надобности, а ты вроде любишь.

— Кифара? — удивился Марк, проведя пальцем по струнам. — Спасибо, дружище! Уважил…

Строитель, которого дала епархия, уже горло сорвал, споря с юнцом хозяином. Тяжеленные дымоходы должны были, по его мнению, обвалиться. Но пекарь умыл потомственного мастера, залив толстые плиты из бетона, в которые зачем-то положил двойную железную сетку. Снизу потолще, а сверху — потоньше. Мало того, что залил, так еще и водой брызгать заставил, и грузить поначалу не велел. Теперь дымоходы росли, перевязанные со стеной железными стержнями, а плиты трескаться все никак не хотели.

А потом из железных прутов и бетона начали в стене пояс заливать, прямо между четвертым и пятым этажом. И тогда Косьма язык прикусил. Нутром опытного мастера чуял он, что такой дом куда лучше толчки земной тверди выдержит. Он не понимал почему, просто знал, и все. Железный пояс, который прошел по периметру и наружных стен, и несущих арок, поразил его своим законченным совершенством. Косьма осознал, что мальчишка все делает правильно. Железные скобы даже близко не стояли с этим кольцом, обхватившем стены в бетонные объятия.

— Колдовство, не иначе, — бурчал мастер, но получившуюся работу хаять не стал. Совести не хватило.

Стены поднимали споро, замуровывая балки перекрытий. Хорошо высушенный дуб для главных балок над пекарней, а остальные — пихта. И легче, и куда дешевле дуба. Торцы тщательно смолили, и Косьма каждое бревно лично осмотрел. Ведь из-за этого дома в Риме и рушились. Гнили торцы, ломались балки перекрытий, и люди летели на этаж ниже, ломая себе кости. А если в это время горела жаровня, то уголь веером рассыпался по полу, а инсула очень скоро превращалась в веселый костер.