После суматохи Рима Анций, в котором проживало несколько тысяч человек, казался сонной деревней. Люди двигались неспешно, говорили медленно и тихо, и даже жестикулировали без обычной для римлян экспрессии. Сонное местечко, где каждую козу знают в лицо.

Узенькие улочки, стиснутые домами из здешнего туфа, все как одна вели в центр города. Именно там находилось нужное Марку: постоялый двор и дом, где проживал архидиакон Евлалий, именующий себя епископом Рима.

Марк ошибся. Архидиакон Евлалий и его сторонники поселились на одной из загородных вилл. Там и места побольше, и воздух свежий. Утопающий в ранней зелени домик под черепичной крышей построен квадратом, как и все сейчас. Глухие стены, за которыми можно укрыться от нападения, и внутренний двор с цистерной для воды. Крепкие ворота, около которых скучают двое стражников с копьями. К ним-то и подошел Марк.

— Эй, любезные, — сказал Марк. — Я прислан к святейшему от людей Субуры. У меня послание для него. Как бы мне увидеть нашего епископа?

— О как? — удивились стражники. — Сюда нечасто приходят. Боятся людишки. Как из Рима уехать пришлось, так почитай и нет никого. Ты сегодня первый. Дьякону доложить надо.

Один из воинов ушел, и через четверть часа вернулся с крепким мужчиной лет сорока, в синей далматике до земли. Тот осмотрел Марка с ног до головы и спросил.

— Кто ты и зачем пришел?

— Я Гай из Субуры. У меня послание для святейшего Евлалия, господин, — поклонился Марк. — Меня люди тамошние отправили. Те, что за него, значит…

— Говори, — подошедший уставился на путников тяжелым взглядом.

— Только ему самому могу, — Марк отчаянно замотал головой. — Я Христом поклялся, что до самого епископа дойду. Это важно очень.

— Блаженнейший папа изволит отдыхать после обеда, — сказал дьякон.

— Мы подождем, — смиренно заявил Марк. — Три дня сюда шли, господин. Что нам час-другой…

— Мальчишку здесь оставишь, — приказал дьякон, и Марк покорно скрипнул зубами.

Он ждал часа два, не меньше, измаявшись от безделья. Уже и каждую дверь, выходящую на квадратный двор, оглядел, и заросшую мхом черепицу оценил, и крепкую задницу кухарки, набиравшую воду в цистерне, он оценил тоже. Хорошая задница, аппетитная… Он бы ей, ух!

Но тут его сладостные мечты прервал дьякон.

— Святейший епископ ждет тебя. Близко не подходить, говорить почтительно. Глаза опустить в пол. Проявишь дерзость, получишь палок.

— Да, господин, — покорно кивнул Марк.

Приемная претендента на папский престол пустовала. Секретарь откровенно скучал, а его стол девственно чист. Сюда больше не пишут писем, не шлют документы и прошения. Все замерли в ожидании, опасаясь сделать неверный выбор.

Архидьякон Евлалий оказался рыхлым мужчиной лет пятидесяти, круглощеким, с внимательными, цепкими глазами. Он одет в темную, скромного вида далматику, из-под которой предательски высунулась щегольская нежно-кремовая туника. Башмаки тоже без золотого шитья, но до того тонкой кожи, что Марк даже поежился, представляя их цену. На жирных пальцах — минимум перстней, всего штуки три. Архидьякон Евлалий возложил на себя аскезу. Еще недавно он стоял во главе всех финансовых потоков. Зерно, подаяния, доходы от имений и завещания богатых матрон… А теперь он либо вознесется на самый верх, либо уедет в глушь. Иного не дано. Глаза архидьякона следили за Марком с ленивой расслабленностью, но он даже близко не напоминал простачка.

— Ваша святость, — Марк встал на колени. — Благословите.

— Мир тебе, путник, — коснулся его архидьякон. — Говори.

— Люди Субуры, верные вам, пребывают в печали, — сказал Марк, опустив глаза в пол. Он боялся посмотреть в глаза этому человеку. Боялся до одури! Продолжил:

— Они призывают вас в город. Пресвитеры говорят, что тот, кто отслужит на Пасху в Латеранской базилике, станет епископом. Никто не сможет прогнать его.

— Что за люди тебя прислали? — спросил архидьякон.

— Богатые пекари, мясники… Могу назвать имена святейшему, но они ему ничего не скажут. Мы все слишком ничтожны перед его величием.

— А пресвитеры? Они за кого?

— Те, что в Субуре, за Бонифация, — честно ответил Марк. — Но отец Кастор, дьякон нашего района, за вас горой стоит. Он хлеб дает, вокруг него многие собрались. А я на Спуске живу, там голос не поднять, мигом кости переломают. Нас много, господин, но мы боимся. Схизматики двух мясников покалечили. Без зубов теперь…

— Насчет пасхальной службы ты прав, — задумчиво произнес Евлалий. — И Кастор верный мне человек. Но чем помогут люди Субуры?

— Мы станем щитом, святейший, — горячо сказал Марк. — Сиятельный Симмах за вас, сиятельный Констанций за вас. Августа Галла, как говорят, тоже… Придите в Город, святейший. Остановите кровь. Она льется потоком. Схизматики бьют нас, но верных вам тысячи. Мы запремся в базилике, как в крепости. Никто не посмеет нас тронуть там.

— Хм-м, — Евлалий нахмурился. — Я обдумаю твои слова и приму решение, любезный Гай. Ты можешь вернуться в Рим.

— Молю вас, святейший, — сказал Марк. — Мой племянник хочет посвятить себя церкви. Удостойте его благословения. Он ждет за дверью.

— Пусть войдет, — удивился Евлалий.

В отличие от Марка, Прим глаз не опускал. Напротив, он смотрел смело, а на его точеном лице играла многообещающая улыбка. Мальчишку подстригли перед выходом, а перед визитом на виллу Марк лично расчесал ему волосы, превратив уличного босяка в ангелочка.

Именно на такого ангелочка и смотрел сейчас Евлалий, остолбенев от неожиданности. Прим и впрямь необыкновенно хорош собой, единственный из братьев унаследовав броскую красоту матери.

— Ты хочешь посвятить себя церкви, дитя? — только и смог вымолвить Евлалий.

— Всей душой, ваша святость, — пропел мальчик таким сладким голоском, что Марк незаметно ткнул его в бок. Не переигрывай, мол.

— Вы мои гости, — сказал Евлалий, не отрывая глаз от Прима. — Я буду молиться сегодня вечером в домовой церкви. Пусть этот юноша приходит. Так он получит мое благословение.

— А я могу прийти, святейший? — невинно поинтересовался Марк. — Я тоже благословение хочу…

— Приходи, — с каменным лицом бросил Евлалий. — Но встанешь в конце.

Марк ходил из угла в угол, меряя шагами крошечную комнатушку, выделенную им… или ему… для ночлега. После богослужения слуги архидьякона незаметно оттерли его в сторону, а потом недвусмысленно приказали идти спать. Но Марку не спалось. Если Прим поведет себя не так, как ему было сказано, всему конец.

Дверь распахнулась от пушечного удара. Прим открыл ее с ноги и ввалился в комнату, раскрасневшийся и потный. Его ощутимо потряхивало. Он сел на койку и вымученно улыбнулся.

— Ну, дядя, ты меня и втравил. Меня едва так не благословили… задница бы треснула. Вот ведь cinaedus… pathicus (3)…

— Все обошлось? — спросил Марк. — Ты все как надо сделал?

— Ага, — кивнул Прим. — Сначала дал немного пообжиматься. Потом девственницей притворился… Хотя я и есть, хм… Потом еще разок подпустил, чтобы он распалился. Потом опять отворот… Все, как мать учила.

— А глазками стрелял? — строго спросил Марк.

— А то! — вытер лоб Прим. — Еще как. И смотрел на него так, будто очень его хочу, но стыд не позволяет. А он, медведь здоровый, едва не заломал меня. Думал, конец уже заднице моей. Уф-ф. Тяжела работа у шлюх. Не подозревал даже.

— Ты самое главное ему сказал? — занервничал Марк. — Мне твои переживания побоку.

— Сказал, — кивнул Прим. — Все, как ты велел. Слышал, мол, что мужеложцам костер полагается. А я на костер не хочу. Я жить хочу, и причем богато. И раз он меня хочет, то пускай поскорее епископом становится. Тогда у меня защитник будет, и никто не посмеет в суд потянуть. А то вдруг в Рим Бонифаций первым придет. Тогда рыбью кость ему обсосанную, а не мою задницу.

— Хорошо-о, — выдохнул Марк. — Надо уносить ноги, пока у него кровь играет.