И прежде чем провалиться в сон, Дарья успела подумать ещё одну вещь, самую простую и самую важную:

«Я здесь. Я выжила и пусть пока этого будет достаточно».

Утро в общине началось со стука кухонной утвари. Женщины готовили, собирали сухой хворост, разжигали потухший костёр — над поселением потянулся лёгкий дым. Дарья высунула голову из хижины, щурясь от яркого солнца. Мир казался непривычно звонким: где-то кричала птица, трещали ветки под ногами спешащих женщин. Кто-то резко окликнул соседку. Всё вокруг было слишком резким, слишком живым — совсем не похоже на тихие офисные будни, где единственным звуком был стук клавиш и тихий гул кондиционера.

Дарья невольно опустила взгляд на свои руки — теперь длинные, с грубоватой кожей, без привычного яркого маникюра, зато с лёгкими мозолями, будто она уже не раз брала в руки лук или меч. Тело всё ещё казалось чужим, но движения становились чуть увереннее, словно память нового тела потихоньку брала верх.

Рядом мелькнула тень — Вейра, она кивнула ей, будто проверяя, на месте ли она.

— Хватит спать, — бросила она резко, — Сегодня день большой охоты. Каждая рука нужна.

Дарья сглотнула, кивнула, хотя внутри всё сжималось от непонимания и страха. Но ноги уже сами несли её к костру, туда, где кипела жизнь этого странного, чужого, но теперь её мира.

Дарья подошла к костру, чувствуя, как жар лизнул кожу. Вокруг сновали женщины: кто‑то ловко нанизывал на вертел куски мяса, кто‑то пересчитывал стрелы в колчанах, кто‑то проверял крепления на кожаных ремнях. В воздухе витал густой запах дыма и чего‑то дикого, первобытного.

Вейра встала рядом, вглядываясь в горизонт, будто пыталась прочесть в дрожащем мареве над лесом грядущие события. Её лицо оставалось суровым, но в голосе, когда она заговорила, проскользнула едва уловимая нотка снисхождения:

— Держи. — Она протянула Дарье простой кожаный наруч с грубой прошивкой. — Сегодня пойдем в глубь леса, будь рядом, не отставай. Твоя кобыла на самовыпасе. Думаю ты не забыла как её позвать, чтобы она услышала тебя?

— Кобыла… — повторила Дарья тихо, будто пробуя слово на вкус. В её памяти вдруг вспыхнул обрывок: тёплый бок животного, шершавый нос, уткнувшийся ей в плечо, и низкий, гортанный клич, который женщины племени выкрикивали на рассвете. — Я помню… вроде помню.

Вейра коротко кивнула, не сводя глаз с леса.

— Идем, — бросила она. - Не знаю где тебя носило три дня, но вернулась ты как не в себе!

Подойдя к опушке, Вейра подняла голову и крикнула в сторону леса тот самый гортанный звук, который всплыл в памяти Дарьи. Из зарослей донёсся знакомый цокот копыт, и через мгновение из тумана вынырнула стройная кобыла с тёмной гривой — она тряхнула головой, будто укоряя за долгое ожидание, и ткнулась носом в ладонь Дарьи.

-Сарема - красотка! Видишь, — чуть мягче сказала Вейра, впервые за утро позволяя себе лёгкую усмешку. — А она тебя помнит.

Дарья провела ладонью по тёплой шее Саремы, чувствуя, как под гладкой шкурой перекатываются мышцы. Кобыла снова фыркнула. Дарья невольно улыбнулась.

Вейра хмыкнула, поправила колчан за спиной и кивнула в сторону леса:

— Маврика, держи Сарему под уздцы, но не натягивай сильно — она сама чует опасность раньше нас. Если она вдруг встанет как вкопанная и уши прижмёт — замри. И не кричи. На охоте держись рядом. И не зевай по сторонам, мужчины тоже бывает забредают на ту сторону леса. Ты же не хочешь оказаться у них в плену?

Вернувшись в лагерь, девушки увидели большой и длинный деревянный стол, уставленный различными блюдами, — грубо сколоченный, потемневший от времени. На столе стояли: тяжёлые глиняные миски с тушёным мясом, приправленным дикими травами — аромат был густым, почти дурманящим, совсем не похожим на привычные Дарье лёгкие офисные салаты; плетёные корзинки с плотными лепёшками из грубой муки — их края слегка подрумянились, а от тепла шёл уютный, хлебный дух; деревянные чаши с ягодами, собранными ещё на рассвете: тёмно‑бордовыми, почти чёрными, с едва уловимой горчинкой; большой кувшин, оплетённый полосками кожи, — внутри плескалась прохладная родниковая вода, чуть отдающая камнем и лесом.

Несколько женщин в передниках суетились и перешёптывались между собой, то и дело бросая быстрые взгляды на вернувшуюся Вейру со своей сестрой... К столу подтянулись другие женщины.

Дарья остановилась на мгновение, впитывая эту картину: не стерильную чистоту офисного буфета, а живую, шумную, пахнущую землёй и дымом жизнь. Сарема тихо фыркнула рядом, будто напоминая, что она тоже голодна, и Дарья рассеянно погладила её шею.

Вейра, уже сбросившая колчан и ослабившая ремни, кивнула в сторону стола:

— Садись. Завтрак сегодня будет легкий. И кобылу поставь к кормушке — там есть вяленая трава и яблоки.

Дарья послушно повела Сарему к невысокому ограждению, где в деревянных корытцах уже лежали угощения. Кобыла тут же уткнулась носом в корм, а Дарья вернулась к столу, чувствуя, как странно, почти непривычно хочется есть.

Одна из женщин — с седыми прядями, выбившимися из тугого узла, и взглядом, видавшим не одну охоту, — подошла и молча поставила перед Дарьей миску и лепёшку.

— Ешь, — сказала она просто, без улыбки, но и без холода. — Ты и чирка не подстрелишь, если от голода будут дрожать руки.

Дарья кивнула, не находя слов. Взяла лепёшку — тёплую, шероховатую — и на секунду закрыла глаза, вдыхая этот запах. Пусть она всё ещё не знала всех правил этого мира, не понимала, как здесь выживать, но сейчас, среди этих женщин она чувствовала: её здесь не отталкивают, она своя среди них.

Одежда у охотниц была легка на вид, но прочна как сталь — будто сама природа научила племя этому парадоксу: не сковывать тело и в то же время защищать его.

Дарья провела ладонью по лифу — ткань казалась почти невесомой, но когда она попыталась растянуть её, материал не поддался, упруго спружинив под пальцами. Вейра, заметив её удивление, коротко усмехнулась:

— Это не простая кожа. Её вымачивали в смоле и отварах из коры железного дерева, потом отбивали камнями, пока не стала гибкой, как шёлк, а крепкой — как доспех. Один такой слой выдержит удар когтя, а два — и лезвие не возьмёт.

И правда, на некоторых воительницах поверх лифа были нашиты тонкие пластины из того же дерева, отполированные до матового блеска и прошитые сухожилиями. Они не звенели, не мешали двигаться, но ловили свет так, что сливались с игрой солнечных пятен в лесу.

Обмотки тоже хранили свои секреты: ткань ткали из волокон дикой крапивы и лиан, а потом пропитывали соком растения, которое отпугивало змей и клещей. Даже ремни и петли были сработаны хитро: если какой-то ремешок рвался в схватке, он не стягивал ногу, а свободно распускался — чтобы можно было вырваться из любой ловушки.