Тишина стала звенящей. Даже ветер, казалось, затаил дыхание.

Маврика не отступила. Она не закрыла лицо руками, не попыталась спрятаться за спинами других. Она просто смотрела на сестру — не с вызовом, а с пронзительной ясностью, будто видела не лук и не стрелу, а ту бездну, в которую рушилась их связь.

— Не добила тебя в прошлый раз— тихо, но отчётливо произнесла она, и голос её прозвучал в этой тишине как удар колокола, — убью в этот.

Тетива пела у самого уха, тонкая и беспощадная. Прицел был верным: она знала, куда бить, чтобы не промахнуться.

Маврика вдруг застыла — словно чья‑то ледяная рука сжала ей сердце. Перед глазами вспыхнул тот самый день, будто кто‑то резко откинул завесу времени: пыль под ногами, горький привкус страха на губах, и Вейра, неумолимая, как сама судьба, наступающая шаг за шагом, тесня её к краю обрыва.

Тарка уже увели в общину, а Маврика бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, царапая руки о колючки, слыша за спиной тяжёлый, ровный шаг сестры. Вейра не гнала коня, не торопилась — она знала, что добыча никуда не денется. И настигла Маврику на самом краю скалы, где земля обрывалась в пустоту, а ветер выл, как раненый зверь.

— Прыгай! — крикнула Вейра, и копьё её упёрлось Маврике в бок, острое, безжалостное, холодное даже сквозь ткань платья.

— Пощади, — молила Маврика, задыхаясь, глотая слёзы и пыль. — Мы любим друг друга. Он — моя жизнь! Вейра, я была у них в общине. Там не так всё, как ты рассказывала. Они… мужчины… они добрые и мудрые. Они любят своих детей. У них рождаются и девочки, и мальчики. Мужчины занимаются охотой, женщины — хозяйством. Дай шанс нашим племенам на совместное будущее!

Но Вейра не хотела ничего слушать. Её лицо было маской из камня и льда.

— Прыгай сама, я сказала, — процедила она, — или моё копьё проткнёт твою печень.

И Маврика прыгнула.

От отчаяния — просто потому, что выбора не осталось. В тот миг ей показалось, что время растянулось, как тонкая нить: она падала, и вместе с телом будто рвалась и душа, распадаясь на тысячи осколков. А потом поток восходящего ветра подхватил её — или не тело, а только сознание — и унёс за горизонт всех происходящих событий, туда, где нет границ между временем.

А когда тело вернулось обратно, сознание затерялось в просторах бытия, растворилось в чужой памяти, в чужом дыхании, в чужой мольбе.

В тот же миг, в другом месте, в другой реальности, женщина по имени Дарья сжимала дрожащими руками кресло и, глядя в тёмное небо, где звёзды казались осколками разбитого зеркала:

— Пожалуйста… хоть кто‑нибудь… пусть хоть кто‑нибудь выживет.

И две личности сплелись между собой, как две лианы, обвивающие одно дерево: боль Маврики и надежда Дарьи, страх перед падением и отчаянное желание спасти хоть что‑то. Их мысли переплелись, голоса слились в один беззвучный крик, а границы между «тогда» и «сейчас», между «здесь» и «где‑то ещё» стёрлись.

Она подняла глаза на Вейру :

— Я даю тебе шанс, — произнесла она тихо, но так, что слова долетели до каждого, пробившись сквозь сдержанное дыхание толпы. — Уйти из племени. Сейчас. Другого шанса у тебя не будет.

Вейра лишь коротко, зло рассмеялась — смех вышел сухим, треснувшим, как старая ветка под сапогом.

Она не стала больше ничего говорить. Вместо слов её пальцы привычно легли на тетиву, натянули её до предела — до тонкого, звенящего напряжения, когда кажется, что воздух сам дрожит от этой натянутой струны. Лук смотрел прямо в грудь Маврике, и в этом прицеле не было ничего личного: только власть, только необходимость доказать, что она всё ещё хозяйка положения.

А Маврика не отступила. Не закрыла глаза, не отвернулась. Вместо этого она вознесла руки к небу — как жрица, принимающая силу от самой земли и ветра. И произнесла молитву, знакомую лишь ей одной.

Слова лились нараспев, тягучие, древние, будто сотканные из шёпота трав и криков ночных птиц. Они не были похожи на привычные племенные славословия духам огня или предкам. Это была иная речь — та, которую Маврика слышала во снах, та, что приходила к ней в минуты, когда мир становился тоньше и сквозь него просвечивали другие времена, другие голоса.

Небо. Оно почернело. Молнии заполонили собой всё воздушное пространство. Они не били в землю, они сплетались в хаотичную сеть, вспыхивая одна за другой, так, что невозможно было понять, где кончается одна и начинается другая. Свет был неестественно ярким, режущим глаза, и тут же сменялся кромешной тьмой, будто мир мигал, теряя сознание.

Гром не раскатывался привычными волнами — он рвал небо на части, обрушиваясь оглушительными ударами, от которых дрожали камни и подгибались колени. Даже самые стойкие воительницы инстинктивно прикрывали головы, будто ждали, что небо вот‑вот рухнет им на плечи.

Пыль - взметнулась вверх, её кружили потоки ветра, яростные порывы, хлеставшие по лицам, забивавшие глаза и рты.

И в этот момент хлынул дождь — тяжёлыми, ледяными каплями, он бил по плечам, по лицам, по самой гордости. Он лёг на плечи Вейры грузом, который она не могла стряхнуть: вода стекала по волосам, заливала глаза, смешивалась с пылью и превращалась в грязную корку на коже, но хуже всего было не это. Хуже было то, что вместе с дождём смывалось ощущение контроля — будто власть, которую она столько лет держала в кулаке, теперь просто растворялась в этой воде и утекала сквозь пальцы.

Самое удивительное было то, что дождь шёл по одной стороне, там где стояло войско женщин, готовых выполнять приказ. Со стороны Маврики и других членов её компании, не упало ни капли. Там воздух оставался сухим, чуть прохладным, но спокойным, словно невидимая завеса отделяла одну сторону круга от другой.

Тяжёлые капли били по плечам воительниц, стекали по древкам копий, превращали пыль в липкую грязь, в которой вязли ноги. Женщины съёживались, прикрывали лица, и даже самые стойкие уже не выглядели несокрушимой стеной — они были просто промокшими, уставшими, сбитыми с толку.

Вейра сбившись с прицела наконец-то опустила лук.

Стрела выскользнула из пальцев и упала в грязь — мокрую, тяжёлую, уже пропитанную дождём. Вейра не смотрела на неё. Она вообще больше не смотрела ни на оружие, ни на строй воительниц, ни даже на землю под ногами. Её взгляд был прикован к границе — к той невидимой черте, где ливень обрывался, словно срезанный ножом, и воздух становился сухим и спокойным...

-Ведьма, - крикнула она. - Это ты наслала на нас этот проклятый дождь. Прекрати это немедленно!

Женщины, не желая больше мокнуть под этим тяжёлым, будто свинцовым дождём, потихоньку стали переходить на сухую сторону. Сначала по одной — осторожно, потом группами: опускали луки, выпускали из пальцев тетивы, словно вместе с этим движением отпускали и ту злость, что гнала их вперёд. Они делали свой выбор простыми шагами — тихими, усталыми, но осознанными.