Но сейчас, видя, как Маврика демонстративно, пользуясь своим старым авторитетом, требует разговора, Вейра решила не медлить с казнью. Пусть всё решится здесь и сейчас — без долгих речей. Без шанса на помилование.

— Не подпускать ближе, — бросила она ровным, ледяным голосом, не сводя глаз с сестры. — Если сделает хоть шаг — стрелять.

Воительницы кивнули, их лица были бесстрастны: они привыкли исполнять приказы, не задавая вопросов.

Маврика не дрогнула. Она осталась сидеть в седле, прямая, словно натянутая струна, и смотрела прямо на Вейру. В её глазах не было страха — только горькая решимость.

— Ты можешь убить меня, — голос Маврики прозвучал неожиданно громко, перекрывая даже шорох ветра и тихий стук копыт нетерпеливых лошадей. — Но ты не сможешь убить правду. Ты не сможешь стереть то, что люди уже увидели. Что свобода возможна. Что не нужно жить в страхе перед духами, которых ты сама придумываешь, чтобы держать всех в узде.

Вейра усмехнулась — коротко, без веселья.

— Свобода, — повторила она, будто пробуя слово на вкус, и оно ей не понравилось. — Ты называешь свободой бегство? Ты называешь свободой предательство? Ты вытащила пленников, увела с собой Лиру, бросила племя на пороге войны. Это не свобода, Маврика. Это глупость. И за глупость платят кровью.

Маврика покачала головой, её голос стал тише, но от этого звучал ещё твёрже:

— Я не предавала племя. Я пыталась спасти его от тебя. От твоих решений, от твоей жестокости. Ты хочешь, чтобы все боялись. А я хочу, чтобы все жили.

На мгновение между ними повисла тишина — тяжёлая, звенящая, в которой можно было услышать, как бьются сердца двух сестёр, когда‑то деливших одну колыбель, а теперь ставших врагами.

-Потому что ты ведёшь племя к гибели. Твои взгляды и верования племя давно не принимает. Мы больше не хотим жить в страхе перед придуманными духами и твоими приказами. Мы хотим жить. И я, по праву рождения, требую смены лидера. Будем голосовать.

По рядам воительниц пробежал тихий шёпот — не громкий, не бунтарский, но ощутимый, как первый порыв ветра перед бурей. Некоторые переглянулись, кто‑то крепче сжал древко копья, будто ища в нём опору. Это были не чужие женщины — это были их сёстры, их соседки, те, кто ещё вчера кивал Маврике в знак уважения, когда она лечила их детей.

Вейра резко повернула голову, обводя отряд тяжёлым взглядом, и шёпот тут же стих.

-Вы слышали? — процедила она, и в её голосе звенела сталь. — Она смеет ставить под сомнение мою власть. Здесь. Сейчас. Когда за нашими спинами — граница, а перед нами — предатели. Вы хотите голосовать? Хотите решать судьбу племени, когда оно стоит на краю пропасти?

Одна из воительниц — та, у которой сын болел прошлой зимой и которого выходила Маврика, — медленно подняла глаза.

-Вейра, я слышу не только её слова, — тихо, но отчётливо произнесла она, глядя прямо на Вейру. — Я слышала, как женщины плакали, когда ты приказала казнить их дитя. Я видела, как дети прятались, когда ты говорила о злых духах огня,которые заберут их если они не будут подчиняться тебе. Если племя больше не верит… может, правда пора услышать другой голос?

Вейра побледнела. Не от страха — от ярости, холодной и жгучей, которая обжигала изнутри.

— Ты забываешься, Селла, — прошептала она, и это было страшнее любого крика. — Ты забыла, кто вывел нас из голодной поры. Кто отбивал набеги. Кто держал племя, когда чужаки нападали, желая забрать нашу территорию.

— Я не забыла, — так же тихо ответила Селла. — Но я помню и другое. Помню, как мы смеялись раньше. Как не боялись смотреть друг другу в глаза. Сейчас мы боимся даже дышать слишком громко.

Ещё одна воительница, помоложе, нервно сглотнула и тихо добавила:

-Если мы проголосуем… пусть будет честно. Пусть каждая скажет своё слово.

Вокруг повисла тишина — тяжёлая, звенящая, в которой слышно было, как ветер шевелит траву у дороги. Даже лошади, казалось, замерли, чувствуя, что решается не просто судьба двух сестёр — решается судьба всего племени.

В запале Вейра не обратила внимания что группа поддержки Маврики тоже прибыла на место голосования, а когда взгляд наконец скользнул по их лицам, ярость вспыхнула с новой силой

— Вы сошли с ума?! — выкрикнула Вейра, и голос её раскатился по кругу, заставляя даже самых стойких вздрогнуть. — Кому вы поверили? Беглянке… и её аборигену?!

— Аборигену, говоришь? — спокойно, почти лениво протянул он, но в этом спокойствии звенела сталь. — Тогда будь добра, расскажи своим сёстрам, как ты пускала слюни по этому «аборигену». Как каждую ночь спускалась в яму, ища ласки… и требуя, чтобы я смотрел на тебя буд-то ты - цент вселенной. А потом, получив очередной отказ вымещала злобу на своих же сёстрах.

Маврика стиснула зубы. Вот она правда, что скрывалась от неё. Тарк должен всё объяснить.

Вейра побледнела. И от стыда и от бешенства, такого острого, что оно обжигало изнутри. Она сделала шаг к Тарку, пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

— Ты…как ты смеешь?! — прошипела она, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты смеешь выставлять напоказ то, что было между нами?! Это … это касалось только меня и тебя.

— Да неужели? — вмешалась Маврика так, чтобы услышали все. — А разве ты не хотела, чтобы это касалось всего племени? Разве не ради этого ты держала его в яме? Не ради этого пыталась сделать Тарка своим сжа, своей вещью, своим инструментом для продолжения рода? Ты хотела, чтобы все знали: Вейра берёт, что хочет. Так пусть теперь все знают и остальное!

Рядом тихо всхлипнула одна из молодых воительниц — не от жалости к Вейре, а от внезапного осознания: то, что казалось железной волей, на деле было просто эгоизмом, облачённым в мантию власти.

— Хватит, — сказала Маврика и её голос, хоть и не был громким, прозвучал ясно среди всех этих эмоций. — Мы здесь не ради того, чтобы копаться в чужих слабостях. Мы здесь, потому что племя больше не может жить так, как раньше. Потому что страх перестал быть защитой. Он стал клеткой.

Вейра поняла: её власть над племенем в этот миг рассыпается, как сухой песок сквозь пальцы. Лица сестёр больше не были сплошным щитом её авторитета — в них читались сомнение, ожидание, а в чьих‑то взглядах даже тень сочувствия к Вейре. И от этого внутри поднималась чёрная, жгучая волна не просто гнев, а паника, замаскированная под ярость.

«Если Маврика умрёт, — пронеслось в голове, холодное и безжалостное, как лезвие ножа, — проблемы не будет. Племя не сможет спорить с мёртвой. Не сможет ставить условия. Не сможет требовать голосования. Им ничего не останется, кроме как дальше играть по моим правилам».

Рука сама собой потянулась к колчану. Пальцы сомкнулись на древке стрелы, шершавом и привычном, будто это движение было высечено в ней раньше, чем она научилась ходить. Она подняла лук, пальцы привычно легли на тетиву, натянули её до хруста. В этом движении не было ни спешки, ни дрожи — только холодная отточенная точность.