Женщина с белыми зрачками наконец остановилась и повернулась к Дарье. В её глазах отражались отблески огня, и казалось, что внутри них тоже кружатся эти двенадцать лун.

— Сегодня граница между мирами истончается, — проговорила она тихо, почти шёпотом, будто боялась, что слова услышат не те уши. — Огненный круг не даст теням прорваться к нам. Но для этого все должны быть на своих местах. И ты тоже. Твое место - рядом с верховными, ты относишься к древнему роду, поэтому... - она не договорилась, а кивнула на одну из хижин — небольшую, стоящую чуть в стороне от остальных.

— Иди, сними чужую одежду. Надень то, что найдёшь внутри и возвращайся.

Дарья хотела возразить, сказать, что она ничего не понимает, что ей нужно вернуться, что у неё там, в другой реальности, остались контракты и её хоть и не легкая, но понятная жизнь… Слова застряли в горле. Вместо них вырвалось совсем другое — на том самом гортанном языке, который она не учила, но каким‑то образом знала:

— А если я не хочу!

Женщина чуть склонила голову.

-Тебя никто не спрашивает, тебе дали второй шанс, ты должна быть благодарна всем! — ответила она спокойно. — Используй его правильно. Научишься дышать в этим воздухом, обретешь истинную себя.

И, не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла к каменному кругу, где уже собирались остальные воительницы, выстраиваясь в строгом порядке — каждая на своё место.

Дарья осталась стоять на опушке, чувствуя, как жар костра лижет кожу, а тьма леса дышит ей в спину. Чужое тело, чужое место, чужие правила… И только одна мысль билась в голове, упрямая и маленькая, как искра: «Что теперь делать и куда бежать».

Но даже эта мысль звучала здесь всё тише, будто её смывало волной чужого мира.

Дарья шагнула в хижину — низкий проём заставил её невольно пригнуться, а внутри пахло сухой травой и древесной смолой. Полумрак скрадывал детали, но на грубо сколоченном столе сразу бросился в глаза странный предмет: гладкий овальный камень, отполированный до зеркального блеска. Она подошла ближе, провела пальцами по холодной поверхности — и вздрогнула. Из камня на неё смотрела не она, другая, чужая юная девушка с водопадом светлых волос, струящихся вдоль тонкой спины. Рука сама потянулась к пучку, стянутому тугой резинкой. Пальцы дрожали, но движение вышло уверенным, почти привычным — будто тело знало, что делать. Резинка поддалась, и волосы рассыпались медленным водопадом, скользнув вдоль осиной талии. Дарья коснулась прядей, не веря: они были мягкими, тяжёлыми, живыми — совсем не как её старое каре, которое всегда топорщилось после укладки и требовало геля. Она снова посмотрела в каменное «зеркало». Очки с толстой оправой, без которых мир для неё всегда распадался на размытые пятна, здесь были не нужны.

На краю стола лежал ещё один предмет — красная повязка. Дарья взяла ее, повертела в пальцах. Не раздумывая, она собрала волосы назад и закрепила их этой незатейливой веревочкой - движение вышло плавным, естественным, словно она делала так каждый вечер перед сном.

В голове вспыхнуло чужое воспоминание — или её собственное, но из другой жизни: Маврика стоит на скале, ветер треплет её волосы, а внизу, у подножия, пенится море. Она щурится, вглядываясь в горизонт, будто ждёт чего‑то — или кого‑то. Ощущение было таким ярким, что Дарья покачнулась, ухватившись за край стола.

«Это не мои воспоминания, — подумала она, я - это не она и никогда ей не буду! …»

В конце комнаты было что‑то похожее на кровать или лежанку — не высокая, а почти вровень с полом, сколоченная из гладких деревянных реек и укрытая несколькими слоями плотных тканей. На ней лежали женские вещи: простое платье из грубой, но удивительно мягкой ткани, широкий пояс из плетёной кожи и ещё пара деталей, назначение которых Дарья пока не могла угадать.

Она осторожно потрогала материал платья — и замерла, пытаясь понять, из чего он соткан. Ткань была плотной, но дышащей, словно в неё вплели не только волокна растений, но и тонкие нити чего‑то ещё: то ли высушенных водорослей, то ли тонких стеблей, которые при касании чуть пружинили. А ещё от ткани шёл едва уловимый запах моря — не резкий, а тихий, будто впитанный за долгие дни у берега. Дарья провела ладонью по ткани, и в груди снова шевельнулось то самое странное чувство — будто пальцы помнят этот материал. Она медленно опустила ткань и оглядела лежанку целиком. На углу лежал свёрнутый в тугой рулон коврик из прессованной травы — такой, наверное, стелили под голову вместо подушки. Рядом — пара кожаных ремешков, похожих на обмотки для ног. Всё было простым, но сделанным с расчётом на долгую службу.

Снаружи прокатился низкий гул — барабанный удар, ровный и неотвратимый. Тени в хижине дрогнули, и пламя от костра, пробивавшееся сквозь щели, на миг окрасило комнату в багровый цвет. Дарья все же решилась надеть платье, и, не оглядываясь на прежнюю одежду, скомканную на полу, шагнула к выходу. Ткань мягко легла на плечи, пояс привычно лёг на талию, будто был сшит именно для неё. Даже непривычная тяжесть волос, стянутых красной повязкой приятно давила на плечи.

Дарья вышла из хижины и сразу увидела её — женщину с белыми, словно залитыми молоком, зрачками. Прозорливица стояла чуть в стороне от каменного круга, неподвижная, будто вырезанная из кости. Ветер шевелил её волосы, но лицо оставалось застывшим, как у статуи, прислушивающейся к шёпоту мира. К ней обращались, когда нужно было прочесть знаки, и её боялись — потому что она видела не только то, что перед глазами.

Рядом с Прозорливицей, но впереди, в самом центре строя, была Вейра — та самая с длинными тёмными косами, которую все слушались. Её взгляд был острым, как наконечник стрелы, а осанка говорила о том, что она привыкла быть первой: лучшей лучницей, главной женщиной, той, кто здесь всё решает.

«Йема… Зела…» — пронеслось в голове. В племент имена давали в зависимости от рода деятельности. До пяти лет всех девочек называли - "Йема — значит «след ноги» — девочка только оставляет первые следы на тропе племени." С пяти до десяти лет - Зела — будто «зачаток», «росток», «начало пути».

Дарья вспомнила, как в её прежней жизни имена выбирали по моде или семейным традициям, а здесь имя было не украшением, а сутью: оно говорило, кем ты становишься на этой тропе. И только с десяти лет, когда путь начинал обретать форму, девочке давали настоящее имя — то, что отражало её дар, её силу или её место в общине.

Вейра подняла руку, и лес будто притих. Даже пламя в центре круга на миг сжалось, словно прислушиваясь.

— Сегодня граница тонка, — прозвучал её голос, твёрдый, как удар тетивы. — Мы держим круг, чтобы тени не вошли в наши дома. Каждый на своём месте — это и есть наша сила.

Вейра не повышала голоса, но её слова ложились на тишину тяжело и неотвратимо.

— Вслушайтесь! — произнесла она, — Я имею право говорить от имени земли. — В далёкие времена, когда море было моложе, а деревья помнили шаги первых людей, на наш остров пришли мужчины. Они прибыли на кораблях из тёмного дерева, с парусами, похожими на крылья хищных птиц. Они думали, что сила — это тяжесть меча и крик, который заставляет молчать.