Дарья слушала, и ей казалось, будто слова Вейры не просто звучат в воздухе, а высекаются прямо в памяти.

-Они хотели склонить нас не только силой рук, но и силой духа, — продолжала Вейра, и её взгляд скользнул по кругу, касаясь каждой женщины, будто скрепляя их общей памятью. — Они говорили, что наши голоса — это ложь, что наши знания —чушь! Они пытались сломать нашу связь с предками, высмеивали наши обряды, пытались заставить нас забыть собственный язык. Это было насилие не только над телом, но и над нашим духом — они хотели отнять у нас то, что нельзя увидеть глазами, но можно услышать сердцем.

Прозорливица тихо склонила голову.

— Но мы знали свою силу, — голос Вейры стал твёрже, в нём зазвенела сталь. — Мы верили в магическую силу земли и в мудрость предков. Мы не стали ждать, пока они отнимут у нас наш голос. Мы взяли оружие, которое знали лучше, чем они — копьё, лук, знание троп, умение слышать, как дышит лес. И мы вышли против них не как жертвы, а как хозяйки своей земли.

Вейра сделала шаг вперёд, и в свете бордового пламени её фигура стала казаться выше, словно сама история придавала ей рост.

— Битва длилась три дня и три ночи. Море билось о скалы в такт нашим ударам, а земля дрожала от наших шагов. Мы не сражались ради мести — мы сражались за право оставаться собой. И когда последний луч солнца коснулся воды, мы одолели их. Не потому, что были безжалостны, а потому, что защищали то, что было нам дороже жизни.

Она помолчала, и в этой паузе даже ветер, казалось, затаил дыхание.

— Мы не убили их всех. Мы дали им выбор: уйти туда, где свет не проникает, сквозь густой тропический лес, на другую сторону острова, где тени живут дольше, чем день. И они ушли. С тех пор эта сторона острова — наша. А та, тёмная, остаётся границей, которую никто не пересекает без нужды. Мы построили жизнь, где каждая женщина — это ветвь, растущая от корней предков, где имя — это не просто звук, а путь, который ты выбираешь сама.

Вокруг воцарилась тишина, такая плотная, что Дарья слышала, как в груди у неё стучит сердце, отбивая ритм, совпадающий с пульсацией пламени.

Прозорливица медленно подняла голову и посмотрела прямо на Дарью.

— Теперь ты знаешь историю своего племени Маврика, — проговорила она тихо, почти шёпотом. — И ты понимаешь, почему мы держимся друг за друга. Потому что граница — не только между мирами. Она и внутри нас. И если ты забудешь, кто ты, тени найдут лазейку.

Вейра снова посмотрела на Дарью, и в её взгляде не было ни жалости, ни снисхождения — только ожидание.

— Ты стоишь на нашей земле, в нашей одежде, с нашим знаком на руке, — сказала она спокойно. — Ты слышишь нашу речь. Теперь скажи: готова ли ты Маврика дальше держать круг вместе с нами? Не потому, что тебя заставили, а потому, что ты поняла, что это единственно верное решение! Ни один мужчина не достоин такой жертвы, чтобы из-за него разрывать связь со своей семьёй, со своими сестрами.

Дарья медленно подняла взгляд, посмотрела на огненный круг, на лица женщин, они все смотрели на неё. Ей хотелось сказать им всем.

-Кто? Я? Вы сейчас про меня?

Слова прозвучали тихо, почти шёпотом, и в них было столько растерянности. Она обвела взглядом круг: строгие лица воительниц, неподвижную фигуру Прозорливицы с её белыми, незрячими, но всё видящими глазами, и наконец снова остановилась на Вейре.

Пламя снова дрогнуло, и над лесом прокатился низкий, протяжный звук — не барабан, а скорее голос самой земли, глубокий и спокойный. Двенадцать лун наконец замкнули свой путь по огненному кругу, и граница между мирами на мгновение стала тонкой, как натянутая струна. Вейра сделала шаг вперёд и протянула Дарье руку — как предложение встать рядом.

— Стой с нами, — сказала она. — Стой за нами. Будь двенадцатой луной - Маврика.

Дарья посмотрела на протянутую руку, потом на женщин вокруг, на бордовое пламя, на тени, которые плясали около костра. Она глубоко вдохнула — и взяла руку Вейры. И в тот миг, когда их ладони соприкоснулись, ей вдруг показалось, что где‑то далеко, в другом времени и другом мире, её - Старобельскую Дарью Сергеевну просто и в тоже время неизбежно вычеркнул из своей жизни её муж - Старобельский Кирилл Матвеевич.

Прозорливица медленно опустила голову, и в её белых зрачках на миг промелькнуло что‑то вроде улыбки.

-Сестры мои! Граница удержана, все двенадцать лун заряжены и охраняют нашу обитель — произнесла она спокойно, и напряжение, висевшее в воздухе, словно осыпалось сухой листвой. — Сегодня ночь будет спокойной.

Женщины начали расходиться, не спеша, без суеты, каждая к своему месту, к своему жилищу. Кто‑то тихо переговаривался, кто‑то молча кивал Дарье, проходя мимо.

Вейра наконец разжала ладонь, но не отошла.

— Иди, — сказала она, кивнув в сторону хижин. — Тебе нужно отдохнуть. Завтра будет день, и он потребует от тебя не слов, а дел.

Дарья послушно проследовала к своей хижине. Она вошла и села на самодельную кровать — та скрипнула чуть слышно, будто вздохнула вместе с ней. Сердце ещё колотилось, будто никак не хотело поверить, что ритуал позади, а опасность хоть и отступила, но не исчезла совсем.

В своей прошлой жизни всё было просто и понятно: цифры сходились или не сходились, активы либо росли, либо падали — и в этом была своя точность. Мир цифровых технологий не смотрел на неё с осуждением, не требовал объяснений, не ждал, что она вспомнит то, чего никогда не знала. А здесь… Здесь каждый взгляд спрашивал: «Почему ты ушла? Почему предала?»

Она обхватила себя руками, будто пыталась удержать внутри ту самую Дарью Сергеевну, которая ещё утром думала только о контракте.

«Кто такая эта Маврика, — шептала она про себя, не вслух, чтобы никто не услышал . — И почему все смотрят на меня так, буд - то она им чем-то обязана. Кто этот мужчина, из‑за которого она решила оборвать связь со своими сёстрами? И это всё придётся разгребать мне? У меня вообще муж - дома, какой‑никакой, а муж, — пронеслось в голове, и от этой мысли вдруг стало горько. — Пусть последнее время отношения совсем сошли на нет. Но всё же я пыталась разгрести эту компостную яму, в которую Кирилл нас посадил своими периодическими изменами. Я даже записала нас к психологу, который поставил диагноз…»»

Она не договорила даже мысленно — фраза повисла в воздухе, как оборванная нитка. Всё было понятно: здесь, на этом острове, этот диагноз, эти планы, эти попытки звучали как размышления о чьей‑то чужой жизни, то, что рассыпалось, ведь спасать уже было нечего. Дарья опустила руки, посмотрела на свои пальцы — запах дыма от костра уже въелся в кожу. За стеной шелестел тропический лес, будто прислушивался к её словам. Где‑то далеко крикнула ночная птица, и звук этот был как напоминание, что мир не перестал существовать. Он просто стал другим.

Она легла на кровать, не раздеваясь, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Тяжёлая усталость накатывала волнами.