Руслан

Она вернулась в город в дождливый понедельник, день, от которого пахло мокрым асфальтом и прелыми воспоминаниями. Я наблюдал за ней с балкона своего кабинета, расположенного в здании напротив старой библиотеки. Вид был как из театрального ложа на сцену, где вот-вот начнется трагедия. Bepa.

Это была не та Вера, какой я ее знал.. хрупкая блондинка, с лучистыми голубыми глазами, в которых тонул весь мир. Теперь это была ее жалкая копия.

Рисунок, с которого стерли все яркие краски, оставив лишь бледные контуры. Пять лет превратили ее в призрака, закутанного в простое черное пальто, с плечами, согнувшимися под невидимой тяжестью.

Она несла пакет с книгами, и прижимала его к груди, как последнее, что у нее осталось от ее мира.

Пальцы сами собой сжались в кулаки.

Весь мир сузился до одной точки, до ее фигуры на другой стороне улицы. Хватило лишь одного взгляда, чтобы все ожило в моей памяти. Не как красивое воспоминание, а как спящий вулкан, внезапно взорвавшийся от прикосновения. Горячая, черная, разрушительная лава хлынула в меня, сжигая налет спокойствия. Это была не любовь.

Любовь для слабых, для тех, кто не знает цены обладания. А я знал. Я всегда знал. То, что я чувствовал к ней, всегда было больной одержимостью.

Всепоглощающей. Безрассудной. Дикой. Это была болезнь, вьевшаяся в кости, лишающая рассудка и определяющая каждый мой вздох. И в этом безумии был мой единственный смысл, который я нашел в этом гнилом мире. Она была моей религией, моим проклятием, моим оправданием. А потом она украла это у меня. Исчезла. Оставив после себя только запах духов и пустоту, сравнимую со смертью. Нет. Хуже смерти. Потому что смерть... это конец. Это тишина и покой. Это точка. А то, что она оставила... была незаживающая рана. Рана, которая не кровоточила, а гноилась. Которая не болела, а жила своей собственной, извращенной жизнью. И этой жизнью питался я.

Я не давал этой ране зажить все эти годы. Я ковырял ее воспоминаниями, поливал солью старых фотографий, смаковал каждую секунду боли, потому что эта боль была единственным доказательством, что она существовала. Что все это было по-настоящему.

Мой мобильный завибрировал, нарушая тишину.

Я не отрываясь смотрел на нее. - Говори. - Руслан, она в городе. - Голос Аслана, моей правой руки и кузена, был ровным, но я слышал в нем напряжение. - Я знаю. - Что прикажешь? Я видел, как она поскользнулась на мокром тротуаре, едва удерживая равновесие. Что-то острое и горячее кольнуло под ребрами. Слабость. Все та же проклятая слабость. - Ничего. Пусть обустроится. Узнай, где она живет. Где работает. С кем общается. - Понял. Положил трубку.

«Ничего»

Ложь.

Для нее и для самого себя. Я приказал бы сжечь весь этот проклятый город дотла, если бы это вернуло ее ко мне. Или уничтожило бы окончательно. Разница была уже невелика.

Она остановилась, подняла голову, будто почувствовала на себе тяжесть моего взгляда. Ее бледное и осунувшееся лицо, было обращено к моему зданию. На мгновение мне показалось, что наши взгляды встретились... Пять лет ненависти, пять лет вопросов. Пять лет я горел местью, подпитывая ее теми доказательствами, что нашел после ее побега.

Она отвела глаза и, ускорив шаг, скрылась в подьезде старой постройки. Этот город когда-то был моим и ее. Город, который я перекроил по своей воле, став его теневым правителем. Криминальным авторитетом, «хозяином гор», как меня называли за спиной. Я отошел от окна, подошел к бару, налил себе виски. Пьянящий, обжигающий вкус вернул ощущение контроля. Но это был обман. Контроль.

Иллюзия, которую я продавал другим. С Верой….все было по другому. На столе лежала папка.

Я открыл ее. Фотографии. Вера в продуктовом магазине. Вера в парке, читает на скамейке. Вера одна. Всегда одна. Ни мужчин, ни подруг. К ней прикреплена другая распечатка.

Ее переписка с «подругой»:

«Я не вынесу этого. Его мечта о наследнике, приговор для меня….» «Есть травы... Я не могу родить ему этого ребенка. Я не хочу стать частью его зверинца».

К отчету прикреплена фотография маленького пузырька. Найденного в ее шкатулке.

Анализ показал: вещества, провоцирующие выкидыш.

Она не потеряла нашего ребенка.

Она его убила.

Перевел взгляд на отчет врача.

Старый, пятилетней давности. Тот, что она оставила после себя, как оправдание. Я перечитал его снова и снова, хотя знал каждую строчку наизусть:

«Самопроизвольный аборт на сроке 12 недель. Осложнения: обильная кровопотеря...»

Наш ребенок. Мальчик. Он существовал всего три месяца, внутри нее, а потом перестал.

Она исчезла, оставив мне лишь прах от того, что могло бы стать моим будущим, моим наследием.

Я швырнул хрустальный бокал об стену. Он разбился с оглушительным треском, оставив на дорогих обоях влажные пятна, похожие на слезы.

Ненависть. Густая. Горячая. Она поднималась по горлу. Я ненавидел ее за то, что она отняла у меня сына. Ненавидел за побег. Ненавидел за эти пять лет молчания. Но больше всего я ненавидел себя. За то, что, увидев ее сейчас, я не смог ее уничтожить. Я захотел ее снова. Взять. Присвоить. Приковать к себе так, чтобы ничто и никогда не смогло у меня ее отнять.

Я жаждал …услышать её признание. Чтобы она посмотрела мне в глаза, и сказала, что все это чудовищная ложь.

Но доказательства жгли мне руки, а правда, которая открылась, была жестока и неоспорима.

Ее возвращение это не случайность, а судьба, которую я сам ей выковал. И на этот раз я не позволю ей уйти.

Я заставлю ее бояться каждого звука.

Заставлю плакать, чтобы слёзы жгли ей щёки, а в горле стоял ком бессилия. Я хочу видеть, как солёные потоки смывают с ее лица ложь.

Я сломаю ее. Не сразу, а по крупицам. Я хочу видеть, как в её глазах, полных слёз, погаснет последнее пламя сопротивления.

Е пугала моя одержимость... Что ж... теперь ей лучше бояться моей чудовищной мести. Это начало конца.

Нашего общего конца.

И я буду наслаждаться каждым его мигом.

Bepa

Дождь стучал по подоконнику старой квартиры, словно пытался вымолить прощение за весь этот мир. Я стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу, и пыталась отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, сжимаясь в комок паники.

Он видел меня.

Это было не рациональное знание, а животное, инстинктивное. Я почувствовала его взгляд. Тяжелый. Пронизывающий насквозь. Даже через улицу, через стекло, через пять долгих лет. Руслан.

Город не изменился. Он все так же лежал в чаше гор, серый и вечный. Но теперь над ним витал его дух. Его власть. Я видела ее в новых глянцевых фасадах зданий, в дорогих машинах, медленно ползущих по узким улочкам, в почтительном страхе в глазах людей, когда я спрашивала дорогу. Он был повсюду. Как воздух. Как проклятие.

Я отшатнулась от окна, задернув занавеску. Комната погрузилась в полумрак. Маленькая, дешевая, с проседающей кроватью и запахом сырости.

Мой новый дом. Мое укрытие.

Дрожащими руками достала из пакета книги и поставила их на полку.

Толстой, Чехов, старая, потрепанная библия матери. Классика. То, что не может ранить. То, что не напоминает о нем.

Но все напоминало. Даже тишина.

Пять лет. Я бежала как загнанный зверь, меняя города, страны, имена. Работала официанткой, горничной, продавщицей в круглосуточном магазине. Жила в постоянном страхе, что однажды дверь откроется, и он будет стоять на пороге. Сначала я боялась его гнева. Затем... его равнодушия. А под конец этого сумасшествия начала бояться того, что сама не выдержу и вернусь к нему, как глупый мотылек рвущейся к огню.

Но теперь я здесь. Потому что бежать больше не было сил. Потому что мать была больна, и ее пенсии не хватало даже на лекарства. Потому что корни, сколько их ни рви, всё равно сплетаются вновь, держа тебя под землей невидимой сетью.