И вообще, зеркало показывало несомненно красивую взрослую женщину, которая не молодилась, хоть и выглядела моложе своего возраста. Да, сорок. Но талия узкая, бедра крутые, а когда каблуки надевает, так ноги и вовсе сногсшибательно выглядят. Про красивое лицо, подаренное смесью генов, где затесались и румыны, и прибалты, и даже шведы немного встречались, как утверждала мать Иллы и Влады, не говорил только ленивый. Обе сестры выделялись среди своих сверстниц в любом возрасте: тут был и темный волос, и круто изогнутая бровь и жгучие глаза в обрамлении густых ресниц. Только вот если Владлена выросла полной копией мамы, самой Илле достался брачок от отца — тот очень рано поседел, застав Великую Отечественную в раннем детстве. Младшей его дочке с двадцати лет приходилось регулярно подкрашивать корни, пряча седину. Дошло до того, что её мастер-колорист предложил однажды выкрасить всё в оттенок, максимально похожий на седину. На моделях всё смотрелось хорошо, но для самой Иллы это выглядело как капитуляция перед возрастом, а она пока не готова была это сделать, как бы модно это ни было.

Но пока что седина не пробивалась, костюм выгодно подчеркивал тонкую талию, линзы не скрывали сияющие глаза — Илла была готова восхищать и завоёвывать. Берегись, Чан Соль, осталось не так много времени для общения, надо провести всё время максимально приятно.

Мужчина был очарован, о чём сразу же и сказал, встретив Иллу возле лифтов в холле отеля. По его словам выходило, что ему будут сегодня все завидовать и он уже раздумывает, а стоит ли куда-то её везти или стоит сразу же прятать в укромном месте, а конкретнее, у него дома. Илла даже подозрительно посмотрела на Чан Соля, снова решив, что он выпил. Но нет, счастливый мужчина открыл перед ней дверь машины, а сам сел за руль.

— Куда едем? — спросила Илла. — Не то, чтобы я уже успела выучить заведения Сеула, но вдруг я видела этот клуб в обзорах?

— О, это милый и закрытый клуб с живой музыкой.

— Как тот, где я пела «Хабанеру»?

— Почти. Только он не туристический, туда с улицы не зайти.

— Никогда в подобных местах не была. А меня пустят в таком виде или надо вечернее платье?

— Как видишь, я тоже не в смокинге, так что расслабься. Там вкусно кормят, бармен творит чудеса, а ещё играют джаз. Мне почему-то показалось, что ты не любишь большие скопления людей.

— Неужели меня так просто просчитать? Я вроде бы такого не рассказывала о себе.

— У нашего народа есть такое понятие, как «нунчхи» — умение быстро считать нужную информацию из поведения, речи, жестов и прочего. Что собеседнику нравится, в чём нуждаешься и прочее. Люди, которые не умеют этого, у нас считаются... как бы это сказать... детьми. Этот навык мы развиваем с самого раннего возраста, чтобы людям рядом с нами было хорошо. Вот тебе в том кафе было очень неуютно, я заметил. Особенно, когда пела девушка с высоким голосом.

— Опять эти ваши традиции — всё для людей, но не для себя.

— Ну почему? Если окружающим меня людям спокойно и приятно, мне тоже спокойно.

— А потом выясняется, что один оборотень практически на виду у всех зажимает уже долгое время женщину в угол, принуждая её к близости, а она стесняется попросить помощи, потому что неловко напрягать других людей, — напомнила Илла недавнюю ситуацию с секретарём Ким. — Как она, кстати?

Чан Соль помрачнел. Недавняя ситуация серьёзно ударила по их службе безопасности, которые профукали под носом практически маньяка. Этот урод реально узнал, где жила Су Ён и подстерегал её вечером после работы. Благо в тот день, когда случилось последнее нападение, с ней отправили одного из сотрудников охраны, чтобы тот скрытно проверил, нормально ли она доберётся. Охранник заломал насильника и передал в руки полиции. Чан Соль попросил подержать его там подольше, чтобы за это время он успел помочь секретарю найти новое жильё.

— Она держится. Прости, что не могу уделить тебе каждый твой день, но надо позаботиться о секретаре Ким и найти ещё доказательств против того техника, чтобы не выпустить из-за решётки. Да, тут ни у кого не сработала чуйка. И заметь! Опять ты помогла изменить жизнь близкого мне человека.

— Всё в порядке, я и не требую каждый день посвящать мне, не такая уж я большая персона для этого.

— Ты очень низко себя ценишь. Это дань уважения нашей культуре или всё же такая самооценка?

Илла ненадолго задумалась.

— Ты знаешь, мне кажется, это слияние сразу обоих вариантов. Я отлично знаю себя, свои возможности и потребности. Знаю, чего я стою и в какой сфере деятельности. Мама нас с сестрой воспитывала строго, в общем-то, как и всех детей моего поколения: важны потребности страны, семьи, коллектива, а не твои — прямо как у вас. Но что я, что моя сестра учились в университетах неродного города, и привычка отвечать за себя и только за себя порождает новый пласт самоидентификации, если можно так сказать — в первую очередь для меня важна я сама, моё выживание, а в оставшееся время уже все остальные. Стоит ещё учитывать окружающую среду — тот район, где я жила в детстве, считался опасным, я уже говорила, да? Если ты не умеешь защитить свою жизнь, невзирая на желания остальных — сама виновата. В этой смеси получается интересное — человек прекрасно выживает самостоятельно, но ещё думает про коллектив, потому что это заложено на подкорку мозга. Я понятно пока что объясняю?

— Да, я понимаю твою идею.

— Вот. Потом мы обе вернулись домой и по роду деятельности столкнулись с другими поколениями людей, воспитанных уже в духе нового времени нашей новой страны. Коллектив уходит всё дальше, вперёд выносится личное как более важное. И нам, преподавателям, приходится к этому приноравливаться. При этом с каждым новым поколением дети всё более не приспособлены к самостоятельности, они зависимы от оценочного мнения окружающих, что порождает новый социальный интерес — как бы нам не нужен коллектив, но мы всё равно сильно от него зависимы. Опять же, мы переехали в более мирный район — вопрос выживания уже не стоит так сильно и есть возможность оглядеться, принять во внимание пожелания окружающих.

— А что же всё-таки про тебя?

— Про меня? Ой, я ушла от темы, да? А я существую внутри этих обеих систем — взрослая и самостоятельная я для самой себя, с попытками не зависеть от окружающих и их оценки. И взрослая я как указатель для учеников, очень зависимая от мнения других. Поскольку я не считаю себя хорошим лидером, я не работаю с детьми, у которых ещё нет собственной цели — я попросту не смогу помочь с ней определиться, это мой минус как преподавателя. Я могу дать базу или отшлифовать более высокий уровень мастерства, если можно так выразиться, но заразить своей профессией не могу — слишком зациклена на себе и своих успехах, да и самооценку мою можно достаточно легко сломать человеку, который очень важен для меня. Плюс развод по моей инициативе и моему физическому браку, если можно так сказать — это тоже влияет на самомнение. Я хороший специалист в своей сфере, в этом я не сомневаюсь, но как человек...

Разговор уходил в какую-то нехорошую сторону. Илла пожевала губы, а потом мысленно махнула рукой — всё равно это скоро закончится, чего скрывать и обманывать.

Мужчина молчал, понимая, что сейчас Илла решает что-то чрезвычайно важное для себя. Они давно уже приехали и сидели в машине на стоянке возле клуба, но не хотелось рушить атмосферу. Пусть Илла выговорится, было видно, что это её гложет. А эффект попутчика никто не отменял, пусть они уже и знакомы несколько дней.

— Мы с мужем поженились рано, как вы с Хан Бёль, наверное. Я ещё училась, муж уже работал и неплохо зарабатывал для своего возраста. Любовь у нас была, знаешь, такая яркая, мы горели своими эмоциями, любили друг друга, любили жизнь. Представляешь, квартиру оплатили за два года всего. Одна комната, да, и не в центре Санкт-Петербурга, но своя и не в долге у банка. Для нас это было чудом. Да это для всех было чудом! А потом я пошла к врачу на осмотр и выяснилось, что у меня практически нулевая возможность выносить ребёнка. Для Димы это стало ударом, он мечтал о большой семье. Ещё пару лет мы боролись, денег потратили на врачей почти как на квартиру, всё без толку. И я решила его больше не мучить и подала на развод. Дима оставил мне квартиру. В благодарность, — Илла криво усмехнулась. — Так и жила одна.