— Нет, не особенно, — немного смущённо сказал Мураяма.

— Она была красива?

— Пожалуй, можно сказать, что да. Стройная. И лицо у неё было милое.

— Да, вот как.

Профессор с довольным видом писал в своей записной книжке.

Иманиси с женой решили проводить его сестру до станции.

— Оюки-сан, почему бы тебе не остаться на ночь? — спросила Ёсико. Но Оюки сказала, что хочет вернуться домой: у неё ещё оставались дела по хозяйству.

— Что я тебе говорил? Ты сказала, что пришла, потому что муж в ночной смене и ты вольна делать, что хочешь. А всё-таки женщина не может забыть о хозяйстве, верно? — поддразнил её Иманиси.

— Наверное, не может. — Сестра рассмеялась. — Пожалуй, мне хочется остаться ночевать только после ссоры с мужем.

Было поздно, и улицы почти опустели. Вскоре они прошли мимо нового многоквартирного дома. Оюки остановилась и посмотрела на него.

— Хотела бы я иметь дом хотя бы вдвое меньше этого. — Она вздохнула.

— Тебе надо откладывать весь доход от квартирной платы на первый взнос, — сказал Иманиси. Он рассмеялся.

— Не могу. Эти деньги уходят на жизнь. Мне никогда не скопить достаточно.

Все трое снова двинулись в путь.

Навстречу им шла женщина. Свет из витрины осветил её профиль лишь на мгновение, пока она проходила мимо. Она была молода и стройна. Уклоняясь от Иманиси, женщина ускорила шаг, чтобы пройти мимо них.

Пройдя ещё с полдюжины шагов, жена Иманиси прошептала ему: — Это та девушка.

Иманиси не понял, что она имеет в виду.

Жена продолжила: — Это девушка из театральной труппы, которая поселилась в том доме. Я тебе о ней рассказывала, помнишь? Говорили, будто она актриса, но это оказалось неправдой. Она служит в конторе театра.

Иманиси обернулся, но девушка уже скрылась в многоквартирном доме.

— У неё такое хорошенькое лицо, что все решили: должно быть, она актриса, — пояснила Ёсико.

— Интересно, в какой она театральной труппе?

— Не сказали.

— Интересно, сколько там берут за квартиру? — Внимание Оюки снова обратилось к многоквартирному дому.

Жена Иманиси ответила: — Кажется, говорили, около шести тысяч иен. Но это, надо полагать, без залога.

— Девушке, служащей в театральной конторе, должно быть нелегко платить шесть тысяч иен в месяц. Интересно, есть ли у неё покровитель?

Впереди уже виднелись яркие огни у станции.

Нарусэ Риэко, служащая театра «Авангард», вошла в свою однокомнатную квартиру на втором этаже. Внутри было темно, но пахло её собственной комнатой. Она только что переехала, но воздух здесь уже ощущался иначе. Ей стало легче оттого, что он окружал её. Квартира состояла из одной недавно построенной комнаты площадью в шесть татами и была устроена очень рационально. Риэко включила радио, убавив звук. Радио помогало ей не чувствовать себя одинокой. Поднимаясь по лестнице, она заглянула в почтовый ящик, но там не было ничего, даже открытки.

Она поджарила хлеб. Комната, казавшаяся пустой, вдруг обрела немного тепла. В этом малом пространстве начиналась жизнь. Она выпила чаю с тостом. Поев, некоторое время сидела без дела. Из радио лилась музыка. Это была не та музыка, которую она любила, но ей было слишком одиноко, чтобы выключить радио.

Риэко подошла к столу и достала записную книжку. Включила лампу, но писать не могла. Она неподвижно сидела, подперев подбородок рукой. Мысли с трудом складывались в предложения.

В коридоре послышались шаги. Они остановились у её двери. Раздался стук.

— Нарусэ-сан, вас к телефону, — сказала жена управляющего домом.

Риэко нахмурилась: для телефонного звонка было слишком поздно. — Простите. Спасибо.

Она пошла за женщиной по коридору. Телефон находился в квартире управляющего на первом этаже.

— Простите, что беспокою, — извинилась она. Когда дверь квартиры открылась, она увидела управляющего: он в нижней рубашке читал вечернюю газету. Риэко поклонилась ему.

Телефонная трубка лежала рядом с аппаратом. Риэко поднесла её к уху и спросила: «Алло, это Нарусэ. Кто говорит?» Ответ ей, по-видимому, не понравился.

— Зачем вы звоните? — Она выслушала ответ и сказала: «Нет, нельзя. Прошу вас, не надо».

При управляющем и его жене Риэко говорила тихо. Звонил мужчина. Управляющий с женой старались не прислушиваться, но сидели совсем рядом и потому могли слышать её разговор.

— Это поставит меня в трудное положение. — Риэко была явно встревожена. Нельзя было понять, о чём просил мужчина на другом конце провода, но по её ответам было ясно, что она отказывается. Мужчина, по-видимому, продолжал настаивать. Она отвечала: «Не могу» или «Мне будет трудно».

Примерно через три минуты она положила трубку.

— Большое спасибо, — сказала Риэко управляющему и вышла из их комнаты.

Вернувшись к себе, она стояла неподвижно, печальная и безучастная. Риэко задумчиво смотрела в окно. Огни Синдзюку расплывались на фоне ночного неба. Звёзд было мало. Риэко задёрнула занавеску и вернулась к столу. Она открыла записную книжку, взяла ручку и некоторое время сидела в раздумье, подперев подбородок рукой. Потом начала писать, часто прерываясь, чтобы подумать. Написав строку, она тут же её зачеркнула.

«Неужели любви непременно суждено одиночество?

Наша любовь длится уже три года. И всё же она ни к чему не привела. Вероятно, и дальше всё будет напрасно. „Навсегда“, — говорит он. Эта любовь тщетна и оставляет лишь пустоту; она словно песок, ускользающий сквозь пальцы. По ночам отчаяние преследует меня во сне».

Она услышала, как кто-то, расхаживая взад-вперёд под её окном, насвистывает мелодию. Она оторвалась от записной книжки, встала и, не глядя наружу, погасила свет.

Иманиси возвращались домой, проводив сестру Эйтаро до станции. По дороге им попался ряд ещё открытых лавок, среди которых была и цветочная. Иманиси остановился как вкопанный.

— Я только посмотрю. Ничего покупать не стану, — успокоил Иманиси жену.

Покупателей почти не было. Хозяин лавки уговаривал Иманиси, обещая уступить товар совсем дёшево, потому что собирался закрываться. Иманиси осмотрел растения, но, к счастью, ничего ему не приглянулось. Под ногами валялись листья и газеты. Иманиси спустился на тротуар.

Он проголодался. Неподалёку ещё работала суши-закусочная. — Может, съедим по нескольку суши? — спросил он жену.

Жена заглянула в закусочную и без особого воодушевления сказала: — Не стоит. Смешно так тратить деньги. Завтра я приготовлю что-нибудь особенное.

Есть ему хотелось сейчас, а завтрашний ужин тут не помогал. Но, понимая, что чувствует жена, Иманиси промолчал. Домой он шёл с недовольным видом. Представил себе вкус тунца, но удержался.

Двери почти всех лавок уже были закрыты, и узкую улицу освещали только фонари. В этом свете Иманиси увидел человека, который бродил, насвистывая. Тот стоял прямо перед новым многоквартирным домом. На нём были берет и чёрная рубашка. По-видимому, он уже некоторое время ходил здесь и насвистывал. Когда Иманиси подошли, он перестал свистеть и, отвернув голову, непринуждённо отступил в тень.

Проходя мимо, Иманиси бросил на него взгляд.

— Если ты голоден, может, я, когда придём домой, приготовлю рис с зелёным чаем? — спросила жена.

— Хм. — Иманиси всё ещё был недоволен и не ответил.

Когда супруги прошли мимо, насвистывавший мужчина умолк. Он стоял перед многоквартирным домом и смотрел на одно из освещённых окон, но теперь свет там погас.

После того как супруги ушли, человек в берете снова засвистел, глядя на потемневшее окно. Занавеска была задёрнута. Рядом с многоквартирным домом тянулся узкий переулок, застроенный небольшими домами. Где-то плакал младенец. Нарочно громко топая, он несколько раз прошёлся туда и обратно. Окно так никто и не открыл. Он продолжал ещё около двадцати минут.

Наконец он сдался и, оглядываясь на многоквартирный дом, вернулся на главную улицу. Он направился к станции. Посмотрел в обе стороны, не появится ли свободное такси, но ни одного не увидел.