— Пап, таблетки.

— Через пять минут.

— Сейчас.

— Я разговариваю с адвокатом.

— Адвокат подождёт, печень нет.

— Ты стала невыносимой.

— Наследственное.

Отец смотрел на неё поверх очков.

— Мне казалось, раньше ты была мягче.

— Раньше ты скрывал от меня преступные схемы, смерть мамы и половину семейной истории. Это портит характер.

Адвокат в видеозвонке кашлянул.

Александр вздохнул.

— Таблетки.

— Умный мужчина.

— Не злоупотребляй.

— Поздно.

Они много говорили.

Не сразу обо всём.

Иногда разговор начинался спокойно, а заканчивался слезами или тишиной. Иногда Василиса злилась так сильно, что выходила из кабинета и шла на кухню пить воду, чтобы не сказать лишнего. Иногда отец говорил “прости” так тихо, что ей становилось больнее, чем от всех оправданий.

Они читали письма Елены.

По одному.

Не больше.

В каждом письме мама возвращалась не как икона, не как безупречная героиня, а как живая женщина.

Смешная.Упрямая.Нежная.Иногда резкая.Иногда испуганная.Очень любящая.

В одном письме она писала Василисе:

“Если твой папа когда-нибудь начнёт говорить, что знает, как лучше, спроси его, когда он в последний раз спал больше пяти часов. Обычно после этого его авторитет снижается.”

Василиса прочитала это вслух.

Отец закрыл лицо рукой.

— Она была жестока.

— Она была точна.

— Ты слишком радуешься.

— Я в неё.

Александр посмотрел на неё.

И не стал спорить.

Иногда вечером они сидели на кухне в московской квартире, где всё было слишком ровное, слишком дорогое, слишком тихое после бабушкиного дома, и говорили о маме так, как раньше никогда не говорили.

Не только о смерти.

О жизни.

Как она танцевала босиком на даче.Как ругалась с навигатором.Как однажды принесла домой бездомного кота, хотя у Александра была аллергия.Как называла Василису “лисёнком” не только из-за рыжих волос, но и потому, что та уже в три года умела смотреть на взрослых так, будто видит их насквозь.

Василиса собирала маму заново.

По словам.

По письмам.

По чужой памяти.

И впервые смерть Елены переставала быть чёрной дырой в центре семьи.

Она становилась болью с очертаниями.

А боль с очертаниями, как оказалось, можно держать в руках.

Следствие шло тяжело.

Белов молчал недолго.

Когда Сомов дал развёрнутые показания, когда водитель у больницы начал говорить, когда Левин опубликовал дополнительные материалы, а записи с камер склада подтвердили связь исполнителей с людьми Белова, его защита сменила тактику.

Теперь он утверждал, что всё происходящее — “инициатива подчинённых”.

Что Елену Королёву никто не убивал.

Что авария Ани Орловой — трагическое совпадение.

Что поджог фермы — действия “неустановленных лиц”.

Но мир изменился.

Не полностью.

Не сразу.

Но достаточно.

Публикации уже сделали своё.

Дело не могли тихо закрыть.

Имя Елены Королёвой стало звучать в новостях. Не в каждом выпуске, не каждый день, но достаточно, чтобы её история перестала быть семейной тайной. Павел Левин сделал отдельный материал о ней — без спекуляций, без пафоса.

Заголовок был простой:

“Елена Королёва. Женщина, которая не доехала до редакции.”

Василиса читала его ночью.

Плакала.

Потом отправила Степану.

Он ответил через десять минут:

“Она доехала. Просто позже. Через тебя.”

Василиса долго смотрела на экран.

Потом написала:

“Вы слишком хорошо стали говорить.”

Ответ:

“Блокнот помогает.”

Степан действительно писал.

Сначала Василиса не верила.

Потом он прислал фотографию страницы.

Почерк у него был неровный, крупный, будто каждое слово приходилось вытаскивать из земли.

“Сегодня восстановили часть стены у склада. Рома сказал, что быстрее снести всё и построить заново. Я сказал — подумаю. Раньше я бы восстанавливал всё старое из упрямства. Теперь думаю, что не всё, что сгорело, нужно возвращать в прежнем виде.”

Василиса перечитала несколько раз.

Написала:

“Это про склад или про вас?”

Ответ:

“Да.”

Она рассмеялась одна в комнате.

Мила, сидевшая на её кровати с кофе, посмотрела подозрительно.

— Это фермер?

— У него есть имя.

— Конечно. Степан Травмированный Великолепный Орлов.

— Мила.

— Что? Я ещё мягко. После того, что ты рассказала, я вообще удивлена, что он не ходит под драматическую музыку.

Василиса швырнула в неё подушкой.

Мила приехала на второй день после возвращения и сначала двадцать минут просто обнимала её молча. Потом плакала. Потом ругалась на Александра Сергеевича, Белова, “весь этот криминальный колхоз” и отдельно на Василису за то, что та “могла умереть в резиновых сапогах с ромашками”.

— Они легендарные, — возмутилась Василиса.

— Они красные. С ромашками. Легендарными они стали против своей воли.

Мила прочитала статьи Левина, посмотрела видео с задержанием Белова, увидела фотографию Архипа в повязкеСБ и заявила:

— Я хочу в Студёное.

— Зачем?

— Посмотреть на гуся, который сделал больше для правосудия, чем некоторые органы.

— Он тебя укусит.

— Это будет честь.

Василиса скучала по Миле сильнее, чем ожидала.

С ней Москва снова становилась живой.

Не прежней — но своей.

Они ходили в кофейню, где раньше Василиса жаловалась на экзамены, отца и скучную жизнь. Теперь Мила слушала истории про поджог фермы, похищение Киры, бабушку с кочергой и Степана, который подарил блокнот.

— То есть, — сказала Мила, помешивая латте, — ты уехала на лето к бабушке, чтобы отдохнуть от Москвы, и нашла: семейную тайну, криминальную сеть, доказательства убийства матери, лошадь, боевого гуся и мужчину старше, с тяжёлым прошлым и руками, которые ты описываешь подозрительно часто.

Василиса покраснела.

— Я не описываю руки часто.

— Ты сказала “он держал руль” так, будто это сцена из сериала для взрослых.

— Мила!

— Что? Я рада за тебя. Просто уточняю жанр.

Василиса рассмеялась.

И вдруг поняла, что может говорить о Степане без страха, что это разрушит Москву.

И о Москве — без страха, что это предаст Степана.

Это было новым.

И важным.

Прошла неделя.

Потом вторая.

Александр окреп настолько, что начал раздражать всех попытками вернуться к работе по четырнадцать часов в день. Василиса вместе с врачом, бабушкой по телефону и адвокатом устроила ему “режим”.

Отец назвал это заговором.

Василиса — заботой.

— Ты используешь мои методы против меня, — сказал он.

— Да.

— Это нечестно.

— Эффективно.

Он посмотрел на неё долго.

Потом неожиданно улыбнулся.

— Ты правда моя дочь.

— И мамина.

— И мамина.

Теперь он говорил это легче.

Не без боли.

Но без попытки отвернуться.

В конце второй недели Василиса вернулась в университет, чтобы закрыть вопросы с документами и поговорить с куратором. Она думала, что будет чувствовать себя чужой. Но нет. Ей было странно, тяжело, иногда слишком громко, но не чуждо.

Её жизнь в Москве не исчезла.

Просто стала не единственной.

Вечером того дня она позвонила Степану по видео.

Он ответил не сразу.

На экране появилась ферма.

Сначала потолок мастерской.

Потом кусок стены.

Потом Степан, нахмуренный, с пятном краски на щеке.

— Вы краситесь? — спросила Василиса.

Он моргнул.

— Стену.

— Жаль. Вам идёт.

— Очень смешно.

— Покажите.

Он развернул камеру.

Мастерская была почти пустая, но уже чистая. На стене висела полка, под окном стоял старый стол, на нём — синяя кружка. Рядом — зелёная.

Василиса замерла.

— Это…

— Твоя кружка. Нина сказала, без кружки сотрудник не возвращается.

— А синяя?