— Какая идиллия.

Седых двинулся к нему.

— Роман Белов, вы задержаны по подозрению…

— Подождите, — сказал Белов. — Я ведь пришёл не один.

Он поднял телефон.

На экране был видеозвонок.

Картинка дрожала.

Больничная палата.

Александр Королёв.

Но не тот экран, по которому они говорили.

Другой ракурс.

Из коридора.

У двери отцовской палаты стоял человек в медицинской маске.

С пистолетом под курткой — видно было только на секунду, но достаточно.

Василиса похолодела.

— Папа.

Александр на их связи резко обернулся, видимо, увидел движение за дверью.

Белов сказал спокойно:

— Все маршруты связаны. Вы выбираете: я ухожу отсюда, а Александр живёт. Или вы задерживаете меня, и больница становится ещё одной трагедией.

Седых замер.

Павел Игнатьевич выругался в рацию:

— Срочно экипаж в больницу! Код угрозы! Палата Королёва!

Василиса смотрела на экран телефона Белова.

На дверь.

На отца.

На человека за стеклом.

Степан рядом был совершенно неподвижен.

Белов улыбнулся впервые за всё утро.

— Ну что, Василиса Александровна. Факты, не яд. Факт: вы не успеете.

Степан побледнел.

Вот оно.

Снова.

Не успеете.

По нему.

По отцу.

По маме.

По всем сразу.

Василиса вдруг почувствовала странную ясность.

Белов всё ещё думал, что управляет ими через страх потерять.

Но он ошибся в одном.

Страх больше не разделял их.

Он связывал.

Она подняла телефон со связью с отцом.

— Папа, слышишь меня?

Александр на экране был бледным, но голос оставался твёрдым.

— Да.

— Не геройствуй.

Он коротко усмехнулся.

— Это я должен говорить.

— Поздно. Семейная привычка пересмотрена.

Она посмотрела на Белова.

— Вы забыли одну вещь.

— Какую?

— Мы больше не действуем поодиночке.

И в этот момент на экране за спиной отца мелькнула фигура.

Мария Петровна.

В больнице.

Василиса моргнула.

— Ба?

Отец тоже обернулся.

Дверь палаты распахнулась.

Бабушка вошла с таким видом, будто принесла бульон.

А за ней — Павел Игнатьевич?

Нет.

Молодая медсестра.

И тётя Зина.

С огромной сумкой.

Белов застыл.

На секунду впервые по-настоящему потерял лицо.

Василиса поняла раньше, чем он.

Бабушка утром не осталась дома.

Она поехала в больницу.

С пирожками.

И, вероятно, с планом, о котором не сказала никому, потому что Мария Петровна тоже не всегда идеально училась.

Человек в маске дёрнулся.

Тётя Зина ударила его сумкой по руке.

Так сильно, что телефон Белова передал глухой звук и короткий крик.

Медсестра нажала тревожную кнопку.

Александр, раненый, но всё ещё Александр Королёв, схватил стойку от капельницы и перегородил путь.

Бабушка подняла кочергу.

Василиса не знала, откуда в больнице кочерга.

И, наверное, никогда не хотела знать.

В динамике раздался голос Марии Петровны:

— Лежать! Я сказала!

Через секунду в коридоре появились охранники и полицейский.

Человека в маске повалили.

Связь на телефоне Белова дрогнула.

Он понял.

Его последний рычаг сломался.

Степан выдохнул рядом так, будто впервые за минуту вспомнил, как дышать.

Седых мгновенно шагнул к Белову.

— Руки за спину.

Белов отступил.

— Нет.

— На землю!

И тогда он сделал последнюю глупость.

Рванул к лесу.

Не к машине.

Не к дороге.

В сторону деревьев.

Степан дёрнулся.

Василиса схватила его руку.

— Не один!

Он остановился всего на долю секунды.

Но этого хватило.

Седых и второй сотрудник бросились следом. Павел Игнатьевич перекрыл дорогу. Нина, которая до этого стояла у машины и снимала всё для Левина, вдруг рванула наперерез по обочине так, будто всю жизнь ждала именно этого момента.

— Нина! — крикнула Василиса.

— Я козу Маньку ловила! — крикнула Нина в ответ. — Этот медленнее!

Белов поскользнулся на мокрой траве.

Седых настиг его первым.

Они упали.

Павел Игнатьевич навалился сверху, заломил руку.

Через несколько секунд всё закончилось.

Белов лежал лицом в мокрой земле.

Уже без пальто, без улыбки, без сценария.

Просто человек, который слишком долго думал, что может покупать чужие страхи.

Степан стоял рядом с Василисой.

Не побежал.

Не сорвался.

Не отдал ему этот финал.

Василиса сжала его руку.

— Вы остались.

Он смотрел туда, где Белова поднимали с земли.

— Да.

— Вы успели.

Степан повернулся к ней.

В его глазах было что-то такое, от чего у неё защипало горло.

— Мы успели.

Она кивнула.

— Да.

Мы.

Больничный звонок включили на громкую уже после того, как Белова посадили в полицейскую машину.

На экране появилась бабушка.

Спокойная.

Чуть растрёпанная.

С кочергой в руке.

За её спиной отец сидел на кровати, бледный, с капельницей, но живой. Тётя Зина держала свою сумку так, будто это было официальное оружие деревенского спецназа. Медсестра выглядела так, словно теперь хочет перевестись в стоматологию.

— Ба, — сказала Василиса. — Откуда кочерга?

Мария Петровна посмотрела на неё строго.

— Лиса, в больнице отопление старое. Мало ли.

Степан тихо кашлянул.

Нина, вернувшаяся к дороге, сказала:

— Я даже спрашивать не буду.

Отец посмотрел в камеру.

— Ты в порядке?

Василиса засмеялась.

Сквозь слёзы.

— Пап, в тебя только что пришёл человек с оружием, а ты спрашиваешь меня?

— Я отец.

— А я дочь женщины, которая записала диктофон перед смертью и всё равно поехала.

Отец замолчал.

Мягко.

Больно.

— Да, — сказал он. — Ты её дочь.

Василиса посмотрела на место у отбойника.

Запись мамы лежала в пакете с доказательствами. Флешка — тоже. Полицейские оформляли протокол. Левин уже получил копии записи и видео задержания Белова. Вторая часть расследования через пару часов станет третьей.

Место аварии больше не было просто местом смерти.

Здесь нашлась мамина последняя правда.

И здесь закончился последний ход Белова.

Не мамин маршрут.

Его.

Василиса подошла к отбойнику.

Степан пошёл рядом.

Она достала из кармана маленькую ленточку — бабушка дала утром, сказала: “Если захочешь оставить”. Василиса тогда не спросила зачем. Теперь поняла.

Лента была зелёная.

Как мамин любимый шарф.

Она привязала её к ветке молодого дерева у обочины.

Не как траур.

Как знак.

— Я услышала, мам, — прошептала она. — Поздно. Но услышала.

Ветер шевельнул листья.

Степан стоял чуть позади.

Василиса повернулась к нему.

— Можно?

Он понял без слов.

Подошёл.

Обнял.

Она прижалась к нему, не плача.

Слёзы кончились.

Или просто стали тише.

— Что теперь? — спросила она.

Степан посмотрел на дорогу, потом на неё.

— Теперь правда пойдёт дальше. Полиция. Суд. Публикации. Будет грязно.

— Звучит ужасно.

— Да.

— Но Белов больше не пишет сценарий.

— Нет.

Она вдохнула.

Воздух всё ещё пах мокрым лесом.

Но теперь этот запах не казался только страшным.

— Поедем домой? — спросила она.

Степан осторожно коснулся кулона на её шее.

— Домой.

Слово прозвучало иначе.

Не как место на карте.

Как выбор.

Они вернулись к машинам.

Нина уже рассказывала Седых, что ловить преступников надо “не хуже коз”, Павел Игнатьевич делал вид, что не слышит, тётя Зина по телефону сообщала кому-то в районный чат: “Да, поймали. Нет, не гусь. В этот раз Нина.”

А на экране телефона бабушка всё ещё держала кочергу и говорила отцу:

— Лежи, Саша. Я сегодня уже одного уложила, второй мне не нужен.