Василиса посмотрела на экран.
— Мишка.
— Что?
— Это неофициально.
— Зато понятно.
Степан подошёл, посмотрел и впервые за день рассмеялся почти нормально.
Не выдохнул.
Не улыбнулся.
Рассмеялся.
Коротко, хрипло, устало — но по-настоящему.
Все на секунду замерли.
Потом Василиса сказала:
— Оставим копию с этим названием для внутреннего пользования.
— Спасибо, — гордо сказал Мишка.
Степан встретился с Василисой взглядом.
В этом маленьком смехе было что-то важное.
Не победа.
Но трещина в тяжести.
За полчаса до связи с журналистом позвонил отец.
Не видеозвонком.
Обычным.
Василиса вышла в сени, чтобы ответить.
— Да?
— Вася, — голос Александра был напряжённым. — Только что звонил адвокат. Белов подал заявление.
— На кого?
— На Степана. На меня. И на тебя.
Василиса прислонилась к стене.
— За что?
— Клевета, преследование, незаконное распространение персональных данных. Он также утверждает, что ты и Степан состоите в личной связи, а значит, твои показания эмоционально мотивированы.
Щёки Василисы вспыхнули.
Не от стыда.
От ярости.
— Он серьёзно?
— Да. И это только начало. Он будет бить по вашей связи. По возрасту. По моему доверию к Степану. По тому, что Степан должен был тебя защищать, а не…
Отец замолчал.
Василиса закрыла глаза.
— А не целовать?
— Я не хотел так говорить.
— Но подумал.
— Да.
Она устало выдохнула.
— Пап, сейчас не время быть деликатным через слово.
— Я понимаю.
— Нет, не до конца. Белов будет делать из этого грязь, только если мы сами будем вести себя так, будто нам стыдно.
На том конце стало тихо.
— Тебе не стыдно? — спросил отец.
Василиса посмотрела в сторону кухни.
Степан стоял у стола, склонившись над документами. Рядом с ним Кира что-то показывала в переписке. Нина спорила с Ваней о формате файла. Бабушка резала хлеб. Мир был в хаосе, но Степан в этом хаосе был не пятном, которое нужно скрыть.
Он был тем, кто оставался.
— Нет, — сказала Василиса. — Мне страшно. Мне сложно. Иногда я не знаю, что делаю. Но мне не стыдно.
Отец долго молчал.
Потом сказал:
— Хорошо.
— Правда?
— Да. Если мы хотим правды, нельзя выбирать только удобные её части.
Василиса почувствовала, как внутри немного отпустило.
— Спасибо.
— Но я всё ещё имею право быть недовольным.
— И выглядеть угрожающе?
— Очень.
— Умеренно.
— Договорились.
Пауза стала мягче.
Потом отец сказал:
— Вася, Левин спросит о Елене. Ты не обязана говорить, если не готова.
Она коснулась кулона.
— Мама написала: если придётся выбирать между безопасной тишиной и страшной правдой — выбирать правду.
Голос отца дрогнул.
— Она так написала?
— Да.
— Тогда она снова оказалась смелее нас.
— Похоже.
— Я горжусь тобой.
Василиса закрыла глаза.
Эти слова попали точно туда, где ещё вчера было много обиды.
Не исцелили.
Но согрели.
— Я всё ещё злюсь, — сказала она.
— Я всё ещё горжусь.
Она улыбнулась сквозь усталость.
— Ладно. Это можно.
Павел Левин вышел на связь ровно в четыре.
На экране появился мужчина лет пятидесяти с седыми висками, внимательными глазами и лицом человека, который слишком много раз видел, как правда проигрывает тем, у кого больше денег.
Он сидел в кабинете на фоне книжных полок и доски с заметками. Говорил спокойно, без телевизионной яркости. Скорее как врач, который знает: пациент ещё жив, но времени мало.
— Александр, — сказал он, увидев отца на втором окне видеосвязи. — Давно.
— Павел.
Пауза между ними была тяжёлой.
Василиса поняла: они не просто знакомы. Между ними тоже стояла мама.
Левин перевёл взгляд на неё.
— Вы Василиса.
— Да.
Он несколько секунд молчал.
Потом сказал:
— Вы очень похожи на Елену.
Горло сжалось.
— Вы её знали.
— Недолго. Но достаточно, чтобы помнить.
Василиса села прямее.
Степан стоял за её плечом. Не в кадре полностью, но рядом. Она чувствовала его присутствие как стену — не ту, что закрывает, а ту, к которой можно прислониться.
— Мама ехала к вам в день аварии, — сказала Василиса.
Левин кивнул.
— Да. Она должна была передать мне документы. И рассказать о фонде. Она была очень напугана, но ещё больше злилась.
Василиса почти улыбнулась сквозь боль.
— Злилась?
— Очень. Сказала: “Я не позволю этим людям прятаться за благотворительностью”. Я запомнил.
Мария Петровна тихо всхлипнула где-то у стола.
Левин услышал, но не стал останавливаться.
— После её гибели часть моих материалов исчезла. Меня предупредили, что следующая авария может случиться уже со мной. Я уехал. И всю жизнь считал это трусостью.
— Вы выжили, — сказала Василиса.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Да. Но не всегда это кажется оправданием.
Степан рядом чуть напрягся.
Василиса почувствовала странное: за эти дни она научилась слышать в людях одну и ту же мелодию.
Вина выживших.
У каждого своя.
У Степана.У отца.У Левина.У бабушки.У Киры.
Белов действительно строил сеть из стыда.
— Мама написала, что виноваты те, кто выбрал зло, — сказала Василиса. — Не те, кто боялся.
Левин долго молчал.
Потом снял очки и потёр переносицу.
— Елена умела сказать так, что спорить было трудно.
— У неё наследственная линия, — пробормотала бабушка.
Василиса покосилась на неё.
— Ба.
— Что? Я тихо.
Левин впервые чуть улыбнулся.
Потом стал серьёзным.
— Я получил архив. Начинаем проверку. Но если мы выходим с материалом, назад дороги не будет. Белов ударит. По всем.
— Он уже ударил, — сказал Степан.
Левин посмотрел на него.
— Степан Орлов?
— Да.
— Я читал материалы по аварии вашей сестры.
Степан побледнел, но не отвёл взгляд.
— Значит, знаете, что Белов сделал.
— Знаю достаточно, чтобы понимать: это не просто давняя трагедия. Это часть схемы.
Степан сжал челюсть.
Василиса положила руку на его ладонь под столом.
Левин продолжил:
— Нам нужны ваши слова. Не как исповедь. Как свидетельство. Что было тогда. Как работала компания. Как Белов принимал решения. Как документы исчезали после аварии.
Степан молчал.
Василиса не давила.
Не смотрела умоляюще.
Просто держала его руку.
Через несколько секунд он сказал:
— Я дам.
Левин кивнул.
— Василиса?
Она подняла глаза.
— Да.
— Вы готовы говорить о матери?
Серебряная лиса на шее казалась тёплой.
Василиса вдохнула.
— Готова.
— Вы понимаете, что после публикации Белов попытается представить вашу мать не героиней, а участницей схемы?
Александр резко сказал:
— Павел.
Левин поднял руку.
— Она должна знать.
Василиса почувствовала, как внутри всё сжалось.
Маму могут очернить.
Женщину, которая уже не может защитить себя.
Но у неё есть дочь.
— Пусть попробует, — сказала Василиса.
Голос прозвучал спокойно.
Почти как у отца.
И, наверное, немного как у мамы.
— Тогда я отвечу.
Левин посмотрел на неё долго.
Потом кивнул.
— Хорошо. Запись начнём через десять минут. Сначала Александр. Потом Степан. Потом Кира. Потом вы, Василиса.
Мария Петровна подняла руку.
— А я?
Все повернулись к ней.
Левин моргнул.
— Вы тоже хотите дать свидетельство?
— Я хранила письма Елены. И флешку. И знаю, как Александр привозил документы. У меня память хорошая. Особенно на тех, кто угрожает моей семье.
Тётя Зина шёпотом сказала:
— Вот это я понимаю.
Левин чуть наклонил голову.
— Конечно, Мария Петровна. И вы тоже.
