И вот это почему-то смущало сильнее, чем почти-поцелуй в конюшне.

Там всё было как в тумане: дождь, чужая рубашка, дыхание, слишком близкие губы. Там можно было списать на бурю, на холод, на напряжение.

А здесь была кухня.

Тёплая, пахнущая чаем и пирожками.

Бабушка, которая переставляла банки с вареньем так, будто готовилась не к приезду отца, а к конкурсу идеальных хозяек.

Бублик, лежащий под столом и счастливо наблюдающий за всеми.

Архип за окном, который периодически стучал клювом по нижней раме, словно требовал внести его в список охраны.

И Степан.

В её доме.

Василиса сидела у стола и делала вид, что внимательно чистит картошку. На самом деле она уже третий раз срезала с одной несчастной картофелины половину её биографии.

Степан вошёл с охапкой дров.

Не с топором — уже хорошо.

Рубашка на нём была сухая, тёмная, простая. Волосы чуть растрёпаны после ветра. На руках — следы работы, мелкие царапины, сильные пальцы.

Василиса посмотрела всего на секунду.

Потом сразу вернулась к картошке.

Поздно.

Он заметил.

— Осторожно, — сказал он спокойно. — Ещё немного, и от картошки останется воспоминание.

Она подняла глаза.

— Я художественно чищу.

— Очень тонко.

— У картошки была лишняя драма.

Он чуть улыбнулся.

Без подкола.

Просто улыбнулся — устало, тепло, почти домашне.

И это было нечестно.

Василиса легче справлялась со Степаном, когда он был невыносимым. Тогда можно было шипеть, закатывать глаза, придумывать ответы. А с таким — спокойным, немного уставшим, с тенью пережитого разговора у мельницы в глазах — хотелось не спорить.

Хотелось спросить, болит ли у него прошлое сегодня сильнее.

Она, конечно, не спросила.

Мария Петровна забрала у него дрова взглядом профессионального главнокомандующего.

— У печи сложи. И не смотри на мою внучку так, будто она последняя булочка на ярмарке.

Василиса подавилась воздухом.

— Ба!

Степан замер на полсекунды.

Потом очень медленно положил дрова у печи.

— Мария Петровна, я смотрел на картошку.

— Конечно. Картошка у нас сегодня рыжая, с характером и глазами сверкает.

Василиса уронила нож.

Бублик поднял голову.

Архип за окном гоготнул.

Степан кашлянул в кулак, явно пытаясь не смеяться.

— Я сейчас уйду наверх, — сказала Василиса. — И вы тут сами будете общаться с картошкой.

— Не уйдёшь, — сказала бабушка. — Ужинать скоро.

— Я не голодная.

— Это у нас в доме вообще не аргумент.

Степан сел напротив, взял нож и вторую картофелину.

— Давай помогу.

Василиса посмотрела на его руки.

— Вы умеете чистить картошку?

Он поднял бровь.

— Я живу на ферме.

— Это не ответ.

— Умею.

— Просто уточняю. Вдруг у вас отдельный человек для картошки.

Степан начал чистить быстро, ровно, тонкой спиралью. Очень спокойно. Очень уверенно. Даже картошка в его руках выглядела так, будто ей приятно быть полезной.

Василиса несколько секунд смотрела.

Потом тихо сказала:

— Ненавижу, когда у людей всё получается.

— У меня не всё получается.

Она подняла глаза.

Слова прозвучали мягко, но под ними что-то было.

Она вспомнила мельницу.

Аню.

Дождь.

Его голос: “Я должен был умереть вместо неё.”

Внутри сжалось.

Степан тоже, кажется, понял, куда свернула мысль. На секунду его пальцы замедлились.

Бабушка заметила, но ничего не сказала. Только поставила на стол миску и ушла к печи.

Василиса опустила взгляд на свою картошку.

— Я не это имела в виду.

— Знаю.

Он не стал разворачивать разговор. Не стал делать вид, что ничего не было. Просто принял её неловкость так же спокойно, как принимал дождь, грязь, упавшие ворота и гуся с характером диктатора.

От этого хотелось извиниться.

И не хотелось.

Потому что между ними и так стало слишком много бережности.

Ужин прошёл странно мирно.

Не без бабушкиных комментариев, конечно. Мария Петровна была не из тех женщин, которые упускают возможность ткнуть судьбу локтем в бок. Но даже она сегодня была мягче. В доме висело ожидание завтрашней ночи, и все трое понимали: разговор с Александром Королёвым изменит многое.

Может быть — всё.

Степан ел мало. Пил чай без сахара. Иногда смотрел в окно, где темнел двор. Иногда — на телефон, лежавший экраном вниз рядом с его рукой.

Василиса видела, что он напряжён.

Не показательно. Не так, как люди в городе демонстрируют стресс: громкими звонками, нервными движениями, дорогим кофе и фразой “я на грани”. У Степана напряжение было тихим. Оно собиралось в плечах, в линии челюсти, в слишком внимательном взгляде, который считывал каждый звук за окном.

Василиса вдруг поняла, что он уже работает.

Охраняет.

Даже сидя за бабушкиным столом.

Она хотела спросить, не устал ли он быть тем, кто всё время настороже. Но снова не спросила.

После ужина бабушка постелила ему на широкой лавке у печи.

— Дивана у меня приличного нет, — сказала она, вытаскивая из шкафа одеяло. — На лавке спали люди и покрупнее тебя.

Степан посмотрел на лавку.

Потом на себя.

— Мария Петровна, я могу в машине.

— Можешь. Но не будешь.

— Я не хочу стеснять.

— Стеснять меня может только человек, который отказывается от еды. Ты ел. Значит, уже свой.

Василиса отвернулась к раковине, чтобы скрыть улыбку.

Степан заметил это отражением в стекле.

— Что смешного?

— Ничего. Просто вас приняли в пищевую секту.

— Судя по пирожкам, я не против.

Бабушка довольно кивнула.

— Умный мужчина.

Василиса тихо пробормотала:

— Это спорно.

Степан услышал.

— Я же рядом.

— Я рассчитывала на шум воды.

— Плохой расчёт.

— У меня день тяжёлый.

— У всех.

И это не прозвучало как упрёк.

Скорее как признание: да, всем сейчас непросто. Не только ей. Не только ему. Не только отцу, который где-то там, между опасностью и дорогой в Студёное.

Василиса помыла последнюю тарелку и поставила её сушиться.

— Я наверх.

— Телефон держи рядом, — сказала бабушка.

— Да.

— И если что-то услышишь…

— Позову.

Мария Петровна посмотрела на Степана.

— Не геройствовать.

Он кивнул.

— Постараюсь.

— Не “постараюсь”, а сделаешь.

Василиса не удержалась:

— Ба, ты сейчас с ним как со мной.

— Потому что вы оба упрямые, — сказала бабушка. — Только ты рыжая, а он большой.

Степан тихо усмехнулся.

Василиса показала ему взглядом, что смеяться опасно.

Но впервые за день это не было настоящей угрозой.

В комнате наверху Василиса не легла.

Она ходила от окна к кровати, от кровати к стулу, на котором всё ещё висела высохшая рубашка Степана. Та самая. Её надо было вернуть. Разумно было бы взять её сейчас, спуститься и отдать. Просто вещь.

Но в голове сразу возникала сцена: кухня, ночная тишина, Степан на лавке, она с рубашкой в руках.

Слишком интимно.

Слишком похоже на что-то, чего она пока не могла себе позволить.

Она подошла к окну.

Соседний двор был тёмным. Ферма где-то дальше, за линией домов, казалась теперь далёкой. Степан не там. Он внизу. Под её комнатой. На бабушкиной кухне. На расстоянии одного лестничного пролёта.

Это знание мешало дышать.

Телефон лежал на подоконнике, ловя редкую связь. От отца сообщений не было. От Милы — целая серия.

“Ну что? Отец приедет?”“Фермер остался?”“Если фермер остался, мне нужны детали.”“И не говори, что деталей нет. Мужчина в доме — уже деталь.”

Василиса набрала:

“Он остался. Потому что небезопасно.”

Мила ответила через минуту:

“Конечно. Безопасность. Любимый жанр мужчин, которые хотят остаться.”

Василиса закусила губу.

“Не начинай.”

“Поздно. Он спит где?”