— Э, нет, — отпрыгиваю.

— Что не так? — Тёма смотрит с сочувствием. Ласковый, красивый гад. Снова притягивает к себе, но я снова отпрыгиваю.

— Что с тобой? — бочком отхожу от него на другой конец комнаты.

— И правда умная, — снова безжизненное лицо, только уголок губ поднимается. — Режим милашки.

— Что это? — окончательно теряюсь.

— Способ взаимодействовать с людьми, — равнодушно. — Маша научила. Я не могу нормально испытывать эмоции, но могу их изображать. Так людям со мной проще. Я им даже нравлюсь. М? — смотрит на меня с улыбкой, становится похожим на большого ласкового кота.

— Верни на место! — прошу. — Это не ты!

— Не я, — равнодушно пожимает плечами. — Но так проще общаться. Маша научила, как нравиться людям. Как считывать их желания. Ты уязвима, кажешься себе слабой. Ты женщина. Чтобы понравиться тебе сейчас, достаточно сделать вид, что проявляю сочувствие и пожалеть тебя, как маленького ребенка. Ты увидишь защиту. Не только физическую, ещё и эмоциональную. Вы, женщины, странные. Можете не ценить реальные поступки. Но вам важно, чтобы вам давали эмоции. Если я сейчас начну давать нужные эмоции, ты влюбишься.

— Не влюблюсь я в тебя! — бешусь от его самоуверенности.

— Это хорошо. Потому что, когда всё закончится, тебе будет больно, если влюбишься. Поэтому включать с тобой милашку Маша мне запретила. Хорошо, что так сделала. Я бы сам не додумался.

— Покажи ещё раз, — становится интересно.

— Так? — улыбка и ласковый взгляд.

— Прикольно! — смеюсь, разглядывая, как по-волшебству меняется отстранённое лицо. — А обратно можешь?

Снова равнодушие, как будто он вообще не из этого мира.

— Что тебя веселит?

— Это магия какая-то! — смотрю на Артёма с открытым ртом.

— Ну какая же магия? — снова ласковый голос, притягивает меня за плечи к себе. — Просто ради такой хорошей, красивой девочки я готов выдать парочку эмоций…

— Стоп! — отпрыгиваю.

— Юля! — смеётся своим обычным, хриплым смехом. — Ты уникум. Обычно так бегают от моей реальной версии. А с милашкой обниматься любят, — подмигивает, ухмыляется уголком губ, становясь безумно обаятельным в этот момент. Тёплым, доступным.

— Всё! — вытягиваю руки перед собой. — Это не ты!

— Не я, — соглашается глухо. — Но людям нравится.

— Мне не нравится! — отрезаю. — Дурой себя чувствую.

— Сказал же, умная, — Артём снова садится за ноутбук, поворачивается ко мне спиной. — Иногда людям нравится обманываться. Потом разочаровываются. Я с тобой уже две манипуляции применил. Не прокатило.

— Какие? — становится интересно.

— Во-первых, сделал комплимент, во-вторых, дал понять, что ты особенная, если я ради тебя эмоции включаю. Ты не повелась.

— Ну так дураку понятно, что ты это говорил не искренне, — психую.

— Иногда женщинам так не хватает тепла и ласки, что ведутся, — в голосе ухмылка. — Маша объяснила. Это игра в «Красавицу и Чудовище». Женщину притягивают недоступные мужчины, потому что отец был недоступным или вообще не было. Она хочет переиграть этот сценарий, вывести в плюс. Типа она такая особенная, хорошая, что даже я от неё растаял. И так она отыгрывается за отца. Чувствует себя желанной. Тупая игра. Меня спасать не надо, мне и так нормально.

— Скорее тут дело в том, что она чувствует себя особенной, если даже ты, такой холодный и неприступный, от неё получаешь эмоции.

— Может, и так, — Артём не отрывается от экрана.

— Ты применял это? — становится интересно.

— Давно, — глухо. — Маша отучила. Было здорово, только так велись. Потом Маша меня била, а их лечила.

— Тебе было не жалко этих девушек? — сама не замечаю, как ввязываюсь в разговор. Потому что интересно. И отвлекает от собственных проблем. Как будто в другой мир с Артёмом ухожу.

— Тогда — нет, — так же равнодушно. — Не понимал, как это «больно», казалось, что Маша преувеличивает. Плачут, а что плачут? Как бы тебе объяснить? Короче, мне никогда не было больно. Тогда. Тогда я умел злиться, радоваться, чувствовать интерес и адреналин. Ещё знал, что такое весело. Всё. Потом Маша расшевелила, вытащила другие эмоции. Стало чуть яснее. Не хотел, чтобы Маше было за меня стыдно. Она же научила применять, она и чувствовала ответственность. Била постоянно. У Жени до сих пор есть видео, как я спрятался от неё под столом, прикрылся стулом. А Манька пыталась дотянуться до меня шваброй и крыла матом так, что всё отделение сбежалось посмотреть, что у неё случилось. Было весело.

— То есть потом ты просто не хотел расстраивать Машу? — понимаю.

— Не совсем, — вглядываюсь в лицо и вижу, что уголок губ приподнимается, а глаза чуть загораются. Новое выражение. Хитрое? — Тогда я решил делать так, чтобы Маня не знала. Прятался от неё, врал. Нет стыда, нет проблемы. Узнавала иногда, воспитывала. Но стало легче. Мне перестали угрожать накачать препаратами и кастрировать.

Смеюсь, потому что от этих историй, рассказанных монотонным, безэмоциональным голосом, невозможно не смеяться.

— А потом Жеку угораздило влюбиться, — Артём рассказывает дальше. — И я понял, что это такое — страдать от любви. Ни ел, ни спал, пялился в стену и молчал. Я выхаживал. Увидел, что такое больно. Перестал делать девушкам больно.

— То есть у тебя есть совесть? — пытаюсь понять.

— Да. А у тебя её нет. Я работаю, ты отвлекаешь.

— Ой! — хватаюсь за рот. — Прости, пожалуйста. Ухожу.

Становится неловко.

— Стоп. Манипуляция. Ведешься, — не оборачиваясь ко мне.

— Объясни, — теряюсь окончательно.

— Ты… — чешет лоб, — не знаю, как объяснить. Местами умная, местами тупишь на ровном месте. Я тебе что сказал?

— Много чего, — пытаюсь сообразить.

— Что я тебе сказал по поводу общения со мной?

— Говорить прямо, — вспоминаю.

— Я тоже прямо говорю. Я первый начал разговор. Теперь я тобой манипулирую. Давлю на чувство вины. Ты ведёшься.

— Зачем ты это делаешь? — пытаюсь понять.

— Показываю. Чтобы больше не велась. Чувствуешь себя виноватой даже тогда, когда не при чём. С тобой в такие моменты всё, что угодно, сделать можно.

Земля уходит из-под ног. Он прав. Я всегда чувствую себя виноватой. Во всём. Но ведь так оно и есть!

— Пойду спать, — оборачиваюсь к Артёму.

— Обиделась? — глухой вопрос.

— Нет, мне надо подумать, — спешно закрываюсь у себя.

Между нами тонкая межкомнатная дверь. Слышу, как Артём клацает по клавиатуре, и больше ничего не слышу.

Решаюсь тихонько выглянуть. Сидит в той же позе, только наушники в ушах. Он любит музыку? Интересно, что слушает.

Оборачивается. Смотрит прямо в глаза. Тянется и снимает один наушник.

— Пришла посмотреть, всё ли у тебя хорошо, — объясняю. — Переживаю, что тебе будет неудобно.

— Мне удобно, — равнодушно. — Чистое пастельное дашь? Не люблю бардак, напрягает.

— Да, конечно! — бегу к шкафу, выбираю для Артёма самый красивый комплект, пахнущий саше, которыми перекладываю бельё. Подношу к носу. Пахнет приятно. Добавляю подушку с собственной кровати и плед.

— Ты можешь разложить диван, — предлагаю. — Сейчас я тебе постелю.

— Иди спать, — равнодушно. — И постарайся уснуть. Как хочешь. Будешь всю ночь ходить по квартире или плакать — нажалуюсь Маше.

Ныряю в свою комнату. Ну здравствуй, мой личный ад! Ложусь в кровать. Кондиционер сломался, а я побоялась вызвать мастера. Балкон не откроешь. В комнате душно и пахнет моим страхом. Закрываю глаза. Боже, помоги мне уснуть! Не хочу к психиатру! Хочу, чтобы это всё поскорее закончилось и вернуться к нормальной жизни.

Артём

Прочесываю камеры, которые можно найти в тех местах, откуда были сделаны фотографии. Сопоставляю факты.

Во-первых, там, где поймать фотографов можно, фотографируют разные люди. Значит, та же схема, что и с детьми. Юльку фоткали в институте. В машине с ее Денисом. На улице, в парке, на пробежке, с подругами…