— Тём, давай обойдёмся, — Мария Александровна машет рукой. — Как-нибудь без этого справитесь.

— Расскажи, — интонация чуть меняется, — так легче всем.

Стараюсь ненавязчиво зайти Марии Александровне за спину. Он… Неживой! Мёртвый? Робот? Машина?..

— Может, так будет действительно лучше, — Мария Александровна бросает на меня озадаченный взгляд. — Юленька, Артём очень добрый, хороший мальчик. Просто у него проблемы с эмоциями. Это специфическое состояние, оно редко, но бывает с людьми. Он не умеет так чувствовать, как мы. И не всегда понимает, что чувствуют окружающие. Забывает, что у других могут быть чувства… Как бы тебе объяснить?.. В общем, представь, что где-то вдалеке играет музыка. Настолько вдалеке, что ты и слов не можешь разобрать. Так вот, это эмоции Тёмы. А мы чувствуем, как будто слушаем музыку в наушниках на приличной громкости. Вот, я думаю, так тебе понятнее. Легче?

Неуверенно киваю. Бедненький. Даже собственная истерика уходит куда-то на задний план.

— Мне всё пофиг и ничего не напрягает, — всё тот же глухой голос из-под капюшона. — Теперь точно понятно. Пойдём, — тянет широкую ладонь. — Буду твоей нянькой.

Невольно хихикаю от этого сравнения, но руку дать не могу себя заставить. Он… Он настолько пугающий и странный, что маньяка бояться забываю.

— Пойдём, — настойчивее. — Не съем. Ты слишком худая.

— Даже если бы была не худая, всё равно бы не съел, — в голосе Марии Александровны раздражение. — Тёма, я просила выключить милашку, но не до такой степени!!!

Берёт и просто хлопает эту махину ладошкой по плечу. Замираю от ужаса, но Артём даже не шевелится.

— Не пугаю. Сама боится, — голос Артёма чуть меняется, и я улавливаю в нём что-то. Веселье?..

— Юленька, иди с ним, — Мария Александровна снова становится ласковой. — Если будет себя плохо вести, расскажи мне обязательно. Мы его вместе побьём. Поверь, тебе скоро захочется.

Зачем бить-то?.. Он живой. Хоть и всё пофиг.

Протягиваю Артёму ладонь, чтобы спасти от гнева начальницы.

— Дрожишь, — тяжёлый взгляд ледяных глаз. — Замёрзла?

— Боюсь, — объясняю.

— Чего?

— Всего, — нервно смеюсь.

— Самое страшное, что здесь есть, — это я, — интонация чуть меняется. Опять весело?.. — И я на твоей стороне. Мотоцикла боишься?

— Не знаю, — теряюсь. — Никогда не пробовала.

— Будем надеяться, что не боишься, — ведёт меня по коридору. Ладонь тонет в его ладони. Большой. Странный. Пожалуйста, пусть это всё поскорее закончится!

Артём захватывает с вешалки рюкзак.

— Мань! — кричит, и голос снова меняется. Теплеет? — Фотки мне скинь, камеры поищу.

Выводит на улицу. Невольно вздрагиваю, потому что маньяк может быть в любых кустах.

— Чисто, — безэмоциональный голос. — Везде пусто. Хочешь, пойдём посмотрим.

— Не хочу, — судорожно верчу головой. — Домой хочу.

— Идём, — ведёт к большому чёрному мотоциклу.

Фигура Артёма настолько большая и мощная, что, кажется, закрывает собой от всего. Довериться? А у меня есть выбор?..

— Садись сзади, — глухо. — Держись за меня. Ничего не бойся.

Перекидывает ногу через мотоцикл.

— Смелее, — торопит. — Не съем.

Неловко пытаюсь перекинуть ногу.

— За плечи держись, чтобы не терять равновесие, — интонация снова другая. Теплее?.. — Тебе всё равно за меня держаться.

Боже, спаси!

Неловко кладу руки ему на плечи. Твёрдые какие. Широкие. Толстовка почти ничего не приукрашивает.

Перекидываю ногу. Жду, пока скажет, что делать дальше.

— Либо за плечи, либо за пояс. Как удобно. Еду быстро. Будет страшно — крикнешь. Скорость сброшу. Держаться крепко. Всё понятно? Если хочешь спросить — спрашивай сейчас.

— Как тебя люди выносят? — шепчу.

— Плохо, — глухой ответ. — Но тебе придётся потерпеть. Лучше я, чем маньяк.

И то верно.

Неловко обхватываю за талию, пытаюсь сделать всё аккуратно и скромно. Артём стальной. Твёрдый, холодный, большой.

Пытаюсь усесться удобно — и оказывается, что удобнее всего прижаться щекой к его спине.

— Готова, — говорю погромче. Мотоцикл срывается с места. Резко и громко. Пищу.

— Это тебе так кайфово или так страшно? — кричит Артём на ходу. — Я путаю вечно.

— Это мне неожиданно, — объясняю тоже криком.

Скорость нереальная, но мне… Легче? Да, легче. Когда ветер дует в лицо, а пейзаж теряет очертания перед глазами. Слёзы скатываются по щекам, но я вытираю их о толстовку Артёма.

Страшно. Обидно. Одиноко. Какая же я беззащитная! Жалко себя, нет почвы под ногами. Реву прямо на мотоцикле — и только ветер в лицо да стальное тело под моими руками. Боже, помоги! Я вообще неадекватная сейчас!

Артём

— Тёмочка, зайка, так надо, ну реально больше некого! — уговаривает Маша.

Манипулирует? Пусть, ей можно.

— Надо, так надо, — соглашаюсь.

В груди зудит. Не могу сдержаться и чешу кожу под толстовкой. Не поможет, но всё равно хочется. Это называется раздражение. Меня бесит то, что мы уже собирались в отпуск ориентировочно на полтора-два месяца, пока Маша не родит, а тут это дело. Отдыхать хочу. Нянчить Машиного сына хочу. Всего этого — не хочу.

Смотрю на Маньку с большим животом. Смешная. Милая. В груди теплеет. Это что? Чёрт, а я не знаю этого чувства… Ладно, не в тему сейчас просить объяснений. От Маши мне всегда тепло, но тепло — в руках. В ладонях. А её будущий ребёнок… Может, это умиление?..

— Маш, есть чувство умиления? — уточняю.

— Есть, — кивает деловито. — Что тебя умиляет?

— Ты, — смотрю пристально. Помню её девчонкой, которая лепила из меня человека. Теперь замужняя женщина, скоро племянника родит. Хорошо. — Ты меня умиляешь, — формулирую. — Это тоже форма манипуляции. Пока ты с этим животом, я не хочу с тобой спорить.

— Что-то новенькое, — Маша приподнимает брови и уголки губ. Шутка или сарказм. — Может, мне многодетной мамой сделаться?

— Не наглей, — щекотка в животе. Мне смешно.

— Да уж тебя не перещеголяю, — Маня хмурится. Сейчас начнёт воспитывать. Пофиг. Она всегда так делает. Но послушаю, иногда говорит что-то стоящее.

— Тёмочка, зайка, — смотрит мне в глаза. Заискивает. Знаем. — Девочка молоденькая, напуганная. Пожалуйста, посиди с ней, пока быстренько всё раскроем!

— Ты в декрет собиралась, — снова зуд в груди. Понял. Меня бесит то, что Маньке не дают нормально родить. Ей уже через три дня надо быть в роддоме. — Я переживаю.

— Не переживай, — разворачивается, волосы хлещут по спине. Движения резче и легче одновременно. Маша включила профессионала. Надо проесть макушку её Волкову, чтобы следил за женой. Маня безумная. Почти такая же, как я. Мне можно — ей нет. Или можно, но только со мной. Я точно смогу защитить, остальные — не факт.

— Смотри, — зрачки Маши расширяются, к лицу приливает кровь, улыбка растягивает губы. Ей интересно. — Дело какое запутанное. Юля. Двадцать лет. Учится на втором курсе госинститута. СММ-специалист. Живёт одна. Отец за границей, у него другая семья, ему не до малышки. Мать умерла, когда Юленьке было семь. Жених вроде есть, но это не точно…

— Пусть жених охраняет, — приходит возможность отмазаться. — Если хлюпик — подстрахую.

— Жених отказывается охранять, — Маша смотрит терпеливо, эту эмоцию от неё знаю. Часто на меня так реагирует.

— Урод, — констатирую.

— Согласна, — Маша кивает. Губы дёргаются — злится. — Напомни мне, пожалуйста, поработать с Юлей. Вот что хочешь со мной делай — я должна поработать.

— Славик, — напоминаю Мане о будущем сыне.

— У нас папа и куча нянек, — поглаживает живот. — Если девушка выбрала урода, она и дальше будет их выбирать. Особенно после такой травмы, как сейчас. Тёма, не обсуждается.

Киваю. Допустим, пока пойдёт.

Маша рассказывает историю с самого начала, и у меня волосы на голове шевелятся. Это ужас.

— Уроды, — констатирую опять. — Позови в офис. У меня есть папка с расчленёнными трупами после таких сталкеров. Покажу.