— Юльчонок, — Артём поворачивается ко мне. — Меня сейчас всё напрягает. Очень. Нам надо делать дела. Постарайся не косячить.

— Ты переживаешь, — понимаю и тут же ругаю себя за то, что не подумала об этом.

— Не переживаю, — холодно. — Не умею. Просто напрягает. Такое ощущение, что тело со всех сил сжали в тиски и невозможно вдохнуть свободно. Дел много. Они все давят. Давай просто делать дела.

— Да, конечно, — бросаюсь помогать Тёме.

Покорно перерываю всю комнату, но ничего не нахожу. От этого обидно. Но у меня ведь ещё есть допрос? Я обязательно увяжусь на него с Артёмом!

Интерес внутри растёт с каждой секундой. Мой сталкер. Человек, который упрямо доводил меня до неадекватного состояния. И вот у меня будет шанс взглянуть ему в глаза! Как бы хотелось.

Перебираю бумаги у Игоря в столе и пытаюсь по ним узнать его личность. Почерк ровный, буквы чётко стоят на строчках, но обращаю внимание на то, что кое-где они прыгают. Резко уходят вверх и стоят над строчкой, или улетают под неё. Круглые части букв раздуты, непропорциональны по сравнению с их чёткими, ровными частями.

Вспоминаю почерк Артёма. Идеальный, как из прописей. Даже на разлинованном листе буквы стояли в ровных строчках.

— Тём, а по почерку можно понять, что человек — маньяк? — смотрю на Артёма.

— Да, но улика косвенная, — холодный ответ из-под кровати. — Опиши то, что там видишь.

Рассказываю.

— Ещё и ровные хвостики на буквах сто процентов короткие, да?

— Да, — соглашаюсь.

— Мои видела? Буквы пропорциональные, хвосты длинные. Маша говорит, что они отражают размер члена у мужчины.

Тёма хохочет и идёт смотреть дальше.

— Да тьфу на тебя, — ругаюсь разочарованно. — Я думала, что ты что-нибудь умное скажешь. Некоторые буквы реально выбиваются. О чём-то же это говорит?

— Говорит, — холодно. — Предположить о чём.

— Может быть, о состоянии эмоций, — вспоминаю выверенные линии Тёмы. — Он старается быть спокоен, но срывался.

— Да, — подтверждает Тёма. — Причём от мании величия в депрессию и обратно. Биполярочка у него, что ли? Жалко, Белкина рожает, так бы диагноз поставила. Но мыслишь верно, молодец.

Продолжаю исследовать бумаги. Ничего особого. Квитанции, работы студентов, рабочие записки — и никаких откровений. Порядок здесь напоминает порядок Артёма, только у Тёмы, я уверена, в шкафах так же чисто, как снаружи, а шкафы Игоря — чистый срач.

Как же это всё интересно! Человек, который безжалостно убил несколько человек, пойдя на поводу у собственной травмы. Это как шифр, готовый алгоритм.

— Тём, — иду к Артёму, — я правильно понимаю, что для него образ мамы — как кнопочка? Ты на неё нажимаешь, включаются чувства. Он превращается в обиженного мальчика.

— Да, — холодно. — Молодец. Как Белкина рассказываешь. Субличности это называется. Надо смотреть, выраженная у него или нет. Он может даже считать себя обиженным мальчиком в этот момент на полном серьёзе, а тебя — своей мамой.

— Зачем он это делает? — удивляюсь. — Это же переживание боли. Или?.. — приходит догадка. — Тём! Я поняла! Меня Маша, когда лечила, заставляла проживать свои чувства. Становилось легче. А у него Маши не было. Получается, он переживает это, чтобы вылечиться! — доходит.

— Ты пожалей его ещё, — бурчит Артём, не отрываясь от тумбочки.

— Блин, — прижимаю ладони к лицу. — А жалко!

— Дура, что ли? — Тёма всё-таки поворачивается. — Ладно, придётся объяснять. Смотри, он считает, что таким людям, как его мать, нельзя размножаться. Я тоже считаю, что таким людям, как мои биологические родители, нельзя размножаться. Но я ж, блядь, не иду резать горло всем маргиналам. А если бы и решил — я бы просто перерезал горло. Без боли. Без страдания. Или сломал шею. Всё. Он кайфует от чужой боли. Он псих, Юль. Не человек. У любого нормального человека есть отвращение от страданий другого существа. Даже на нейрофизиологическом уровне. Чужая боль — выброс адреналина и тревога. У Игоря система вознаграждения в мозгах сломана. Нейроны вместо того, чтобы отражать чужую боль и делать её ужасной, работают по схеме: боль равно кайф. Как у наркомана. Это поломка в мозгах, Юль. Твой страх и боль для него — прилив дофамина. Как у тебя, когда ешь свою сахарную вату или я катаю на спине.

Даже у меня эта система работает со сбоями, но, в целом, верно. А у него — нет. Он кайфует от чужой боли. Это диагноз. И он не боролся с ним. Не боялся себя. Убийство было не в состоянии аффекта. Это долгий, продуманный план. То есть, он считает, что он прав. Спокойно преподаёт в институте. Спокойно живёт. У него всё нормально. Это уже не лечится. Либо прибить, либо изолировать. Юльчонок, другого не дано. Скажи, пожалуйста, что я прав. Потому что иначе я тебя саму сдам в психушку.

— Ты прав, — киваю как заведённая. — Всё, я поняла, правда. Он монстр!

Делаю шаг ближе к Артёму, чтобы справиться с ужасом. Тёма прав. Это было не разовым, спонтанным эпизодом. Это было спланированное запугивание и «месть» воображаемой маме. Неужели у него не возникло мысли вылечиться? Обезопасить людей от себя?

— Точно? — Тёма сверлит взглядом.

— Точно, — киваю. — Давай всё-таки искать.

Снова перерываем квартиру. Но зацепок нет. Зато есть куча мыслей у меня в голове. Как же это всё интересно! Нейронные связи, кнопочки, на которые можно нажать в человеке. Я теперь понимаю Машу, которая не хочет отрываться от работы. Я тоже отрываться от этого расследования не хочу! Хочу поставить финальную точку. Хочу поговорить с самим Игорем, увидеть его реакцию, покопаться в нём хочу!

— Ничего тут нет, — констатирует Тёма с мрачным разочарованием. — Погнали домой.

Выходим из квартиры так же, как и зашли. Артём достаёт телефон. Записывает голосовое:

— Белкина, мы в машине. Уже квартиру обыскали, а ты всё там разродиться не можешь.

Ловлю волну тревоги от Тёмы. Но как помочь — не знаю.

Телефон вибрирует. Тёма быстро включает голосовое, которое пришло.

— Я в следующий раз тебя, блядь, рожать заставлю! — злой, но вполне бодрый голос Маши. — Раз ты лучше меня знаешь, как надо! Что дальше делать будете?

— За Игорем будем следить и думать, — отвечает Тёма таким же голосовым. — С удовольствием бы родил за тебя, но мне рожать нечем. А так — классная идея. Себе я хоть доверяю.

Коля заводит машину. Едем.

Артём

Запихиваю в рот суп, который приготовила Юльчонок, и чуть успокаиваюсь. Сейчас надо оставить Юлю дома и пойти допросить урода.

В целом, сейчас можно поставить в деле точку, и от этого ощутимо легче. Белкина бы ещё разродилась — вообще бы замечательно было.

Допрос… Обычно допрос ведёт Маша, но я в целом тоже могу. Там будет Бессмертный, он хорошо понимает, когда ему врут, поэтому справимся. К тому же методы у нас одинаковые. Сейчас надо сломать Игоря и выбить из него что-нибудь такое, что доказывает его причастность на все сто процентов. И заставить написать явку с повинной. Не получится — тоже не проблема. Можно замочить и тихо закопать в каком-нибудь лесочке. Я уже так делал, когда мы были уверены, что человек виноват, но посадить его было нельзя из-за отсутствия улик или прикрытия сверху. Редко, но Маша соглашалась на риск. Несколько высокопоставленных педофилов и сутенёров лежат себе тихо в лесах Сибири. Насильники и садисты — там же. Нехер обижать слабых. Может найтись самоотверженная Маша Белкина, которая психов видит насквозь, и отбитый Артём, который легко убьёт и спрячет труп.

Убить Юлькиного маньяка в целом тоже можно. Но, во-первых, мы уже засветились с этим делом в полиции, во-вторых, я засветился в институте. Улики косвенные, и хрен что кто докажет. Но привлечём к себе ненужное внимание. Манька рожает, у неё скоро будет малой. Не хочу трепать ей нервы. Поэтому оставим план с убийством на крайний случай.

Дальше. Юльчонок.

— Юль, — зову.

— Что? — голос с балкона.

Я думаю, а Юльчонок развела бурную деятельность. Закладывает стирку, развешивает вещи. Что-то там перебирает. Ладно, пусть занимается.