— Про свадьбу ты же пошутила? — решаю узнать всё до конца.

— Не факт, — снова отворачивается.

Ладно, сама напросилась.

Иду хватать.

— Тёма? — оборачивается, и я жадно ловлю каждую эмоцию. Красивые глаза распахиваются, и складывается ощущение, что занимают пол-лица. Ресницы опускаются на щёки. Юльчонок пищит, пытается отбиваться и хохочет.

— На меня посмотри, — беру за подбородок. — Специально отворачиваешься, чтобы не понял, всерьёз ты или шутишь?

— Ага, — признаётся. Сжимает веки.

— Это ты так типа прячешься, чтобы не понял эмоций? — продолжаю докапываться.

Кивает.

— Так, а про замуж? — пытаюсь понять. — Юлька, имей в виду, меня уже пытались припереть к стенке липовым тестом на беременность. Не получилось.

— А зачем мне тест? — Юлька хлопает глазами. Явно удивляется. — Мне заплакать достаточно. Так сколько ты зарабатываешь? На жену и пару детей хватит?

Кипяток. Внутри как будто кипит, и меня ошпаривает. Даже руки отпускаю, позволяя Юльке вырваться. Но она не отдаляется.

— Тём, ты улыбнулся, — голос вздрагивает.

— А? — удивляюсь. — Это мне смешно от твоих идей.

— Уголки губ поднялись больше, чем обычно, — Юля рассматривает меня. — А ну-ка. Артём, ты женишься и у тебя будет трое детей.

На этот раз осознаю, что смеюсь.

— Десять детей, Юль, — соглашаюсь. — Какая дура от меня родить согласится? Иди спать. Не еби мне мозги. Для этого существует Белкина.

— Отвернись, — просит Юльчонок и всё-таки делает шаг назад. — Я переоденусь.

Разом становится холоднее. Такое чувство, что на грудь под толстовкой попадает ледяной ветер. Зашибись просто.

Падаю на кровать и закрываю лицо подушкой.

— Переодевайся, не смотрю, — предупреждаю.

— Тём, а что за монополия? — слышу, как Юлька ходит по комнате. — Почему делать всякое неприличное с твоими мозгами можно только Маше? Я тоже хочу. Ты с моими много что делаешь.

— Ну поеби и ты, — разрешаю. — Тебя ебать мне нельзя, так оторвись ты с моими мозгами.

В меня что-то летит.

Чувствую движение воздуха и на автомате откатываюсь. Усилием воли держу глаза закрытыми, а тело на месте. Мышцы рвутся действовать на автомате, приходится потратить секунду, чтобы не дать им среагировать.

— Вот так делать не надо, — предупреждаю. — Если что-то кидаешь, делай так, чтобы я это видел. Тело тренированное и дрессированное. Сам не пойму, как грубо среагирую.

— Прости, — по голосу слышу, что смущается.

— Глаза открыть можно? Хочу посмотреть на твоё виноватое лицо. Запомню хоть. А то обнаглела в последнее время.

— Да, открывай.

Юля идёт в кровать. Мне как-то странно. Так, ляжет она сейчас… А чего мне внутри так тепло от этого?..

Юльчонок в закрытой тёплой пижаме. Волосы распущены. Красивые. Потрогать хочу, узнать, какие на ощупь.

Обходит кровать и ложится рядом. Машинально тянусь к одеялу, закутываю.

— Тёмочка, жарко, — откидывает. Подвигается поближе.

— Давай, — беру её руку в свою. — Держись за руку и держи в голове, что я всех монстров испугаю и прогоню.

Закидываю вторую руку за голову, готовлюсь отключиться. Хотя…

— Юль, теперь честно, — прошу. — Про свадьбу ты же пошутила?

— А такое можно сказать всерьёз? — в голосе вопрос.

Можно? А мне откуда знать?

— Юль, я не знаю, — чувствую себя идиотом, но признаюсь.

— И я не знаю, — соглашается Юльчонок. — Считай, что я мщу тебе за всех тех, кого ты доводишь, а они не могут ничего с этим сделать.

Блин. Внутри зудит, точно знаю, что раздражение. Шутит? Пусть шутит. А если серьёзно? Проснусь завтра — а они с Белкиной тут… Маша не упустит шанса так нашкодить. И? Жениться? Да не, Юлька б не стала. Или б стала…

— Сучка хитросделанная, — стараюсь вложить в слова всю злость, которую испытываю, но не добавляю искусственно. Просто на естественных интонациях. Может, и поймёт.

— Согласись, я тебя сделала! — Юльчонок поднимает голову, смотрит в глаза. И что хочет донести?

— Интонация, обозначающая, что я чувствую себя победителем, — подсказывает Юля. — Очень-очень-очень чувствую себя победителем!

Снова ложится.

Смешно и хочется отшлепать. Даже сейчас милая.

— Спи. Завтра договорим, — всё-таки оставляю последнее слово за собой.

Закрываю глаза. Пытаюсь отключиться. Юльчонок сопит под боком. Тёплая ладонь в моей. Вообще ни с кем, кроме неё, так не спал.

— Спокойной ночи, — наклоняюсь и кое-как чмокаю куда-то в макушку.

Правильно всё сделал? Или надо как-то по-другому? Чёрт его разберёт.

Мягкие волосы оставляют приятное прикосновение на губах.

— Спокойной ночи, — Юлька дотягивается до моей щеки.

Мягкие влажные губы. Приятно. И тепло. И как будто меня в тёплый плед закутали. Надо как-то разобраться во всех этих эмоциях, но к Маше точно не пойду. Сам как-нибудь.

Юля права. Нам обоим так спать хорошо.

Юля

— Охрененные пончики. Идеальные пончики. Самые вкусные пончики в моей жизни…

Похвала, произнесённая глухим голосом без интонаций, льстит, но смешит.

— Вкуснее не придумаешь. Даже добавить нечего. Идеальные. Самые вкусные пончики в моей жизни…

Артём сидит над двумя большими чашками пончиков. Ест один за одним и после каждого поёт мне дифирамбы. Сначала это было приятно. Сейчас тревожно.

— Тебе плохо не станет? — решаю вмешаться. Одна чашка уже наполовину опустела.

— Не. Мне станет хорошо.

Снова тянет в рот выпечку.

— Артёмочка, если съесть слишком много выпечки, особенно такой жирной, тебя может стошнить, — объясняю на случай, если он не знает.

— Не стошнит, — равнодушно. — Меня никогда не тошнит. Только если чем-то реально опасным отравиться. Газом, например.

— Ты съел слишком много, — пытаюсь забрать чашку.

Ледяной взгляд.

— Прости, — отступаю. — Я переживаю. У тебя может встать желудок. Тебе будет плохо.

— Повторяю, мне будет хорошо, — снова тянется за пончиком.

Маше позвонить? Столько есть не опасно?

— Переживаешь? — глухой вопрос.

Киваю.

— В пельменной был конкурс. Нужно было съесть два таза пельменей и получить третий в подарок. Съел все три. Чувствовал себя хорошо. Хотел заказать ещё, но надо было идти.

Смеюсь. Боже, как тяжело его прокормить!

На плите четыре кастрюли. Две с супом, две с рагу. Артём, как и обещал, с утра напомнил мне, что обещала его покормить. Приходится готовить. Много. Но от этого лишь приятнее. Пусть кушает. Наедается. Действительно, когда ещё будет есть домашнее и приготовленное с любовью?

Мне упорно кажется, что, заботясь об Артёме, я как-то помогаю и грею того маленького мальчика, который ходил голодный и никому не нужный. Становится легче.

Разрешаю себе это состояние. И любить Тёму всеми способами, которые могу себе позволить сейчас, тоже разрешаю.

У нас катастрофически мало времени. Я буду наслаждаться каждым мгновением. Потому что любить его и заботиться — безумно тепло, я чувствую, что делаю что-то такое, что никто для него не делал. И это важно для нас двоих. А может, я просто обманываюсь…

— Суп наливать? — достаю тарелку.

— Да, — глухо. — Хлеб есть?

— Нет, — вру, чтобы действительно не стало плохо. Так, но если бы у него было какое-то пищевое расстройство, он бы, наверное, сказал. Анорексии точно нет, но есть же какие-то, когда едят больше, чем надо. Ладно, сочтём, что всё в порядке, просто немножко проконтролирую.

Наливаю большую тарелку, ставлю перед Артёмом. Иду закладывать стирку.

С утра Тёма решил доказать, что очень полезный, и устроил уборку. Заставил Женю ехать к нему и тащить нам какие-то средства, приспособления. Я была в шоке. Мягко говоря. Если прямо, то я металась между «я свинья, да?» до «я и не знала, что так можно».

У Артёма дома была куча средств для уборки. Я пыталась понять, что это, и он объяснил, что профессиональная химия, которой убирают в больницах. Ему так, видите ли, надёжнее. По-другому может, но только хлоркой. Больше средств для уборки не признаёт.