Стараюсь всё запомнить. Если я когда-нибудь захочу сделать Артёму подарок… Вряд ли, конечно, но вдруг будет случай и захочу…
Иду по комнате. Тут так много всего интересного! У Артёма, как и у меня, на комоде стоят фотографии. С любопытством рассматриваю. Тёма, Маша и Женя. Гораздо моложе, чем сейчас. На каком-то празднике, на пляже, в кабинете, в горах… С грамотами в руках, на награждении. Последняя фотография — Маша в свадебном платье с напарниками по бокам. Как же хорошо сюда впишется фото с её выписки! Целая жизнь втроём, одной командой. От фотографий веет теплом. Наверное, это необыкновенное счастье иметь такую семью. С одними и теми же людьми много лет подряд, в горе и в радости вместе…
Рядом пара фотографий, где Артём с детьми. Мила, Ева, Максим. Артём на диване, малыши лазают по нему. Артём в бассейне, Макс у него на шее, Мила и Ева рядом.
Какой же ты у меня удивительный! Я не представляю, как тебя можно не любить! Как можно называть странным и равнодушным! Артём — самый тёплый и добрый человек в моей жизни. И даже если бы меня не тянуло к нему как к мужчине, я бы полюбила его как человека.
Следующая фотография одинокая и старая. Выцветшая. Как будто вырезанная откуда-то. Но любовно вставленная в рамку. Мужчина на портрете почти пугающий. Крупные, непропорциональные черты лица с выраженным лбом и подбородком. Курносый, кривой нос. Странный взгляд с прищуром. Стриженные почти налысо волосы.
— Тём, — зову и показываю пальцем на фотографию, боясь даже прикоснуться к этим Тёмкиным драгоценностям.
— Дядю Ваню нашла, — Артём смотрит искоса. — Помнишь, я тебе рассказывал про него…
— Тот человек, который тебя учил и помогал тебе в детстве, — улыбаюсь. Мужчина на портрете тут же становится для меня самым лучшим на свете. Просто я сначала этого не разглядела. — Тём, а почему он тебя не усыновил?
— Не мог, — глухой ответ. — Статья висела. Сам жил в коммуналке. Никто бы меня ему не отдал. Он пытался.
Слишком много вопросов. Рискнуть и спросить? Артём меня спрашивать никогда не стесняется.
— Тём, а кем он был? И почему статья?
Ледяное молчание. Потом медленное движение головы. Артём смотрит на меня. Внимательно. Пристально. Так, что становится не по себе.
Нервно сглатываю и пячусь к кровати.
— Чего испугалась? — глухой голос. — Я так думаю.
— Ты так замолчал, потому что думаешь? — уточняю.
— Да, — снова холодно и глухо. — Ты любопытная Варвара. Сейчас я хочу оторвать тебе нос.
С облегчением смеюсь. Всё хорошо. Наверное, просто вопрос неудобный.
— Юльчонок, — Артём встаёт и идёт ко мне, — ты понимаешь, что иногда я не могу тебе что-то рассказать не потому что не хочу, а потому что не могу?
— Чужая тайна! — догадываюсь.
— Чужая, — Артём соглашается и продолжает смотреть, как будто чего-то ждёт. — У меня работа такая… — снова ждёт, что догадаюсь. — Я по работе знаю много тайн. Ну…
— Дядя Ваня работал там, где тоже было много тайн, — начинаю понимать. — Поэтому ты не можешь про него рассказать. Потому что это тайны его работы…
— Дошло наконец-то, — слышу облегчение. — Иногда мне хочется ответить на твой вопрос. Но я одёргиваю тебя, чтобы не лезла в какую-то тему.
— Потому что не можешь на него ответить! — доходит.
Артём меня одёрнул только один раз — когда я спросила, где он учился. Значит, он учился где-то в секретном месте, в котором учат чему-то секретному.
— Наводящие вопросы можно? — приходит идея.
— Попробуй, — Тёма соглашается. Берёт рамку в руки, рассматривает. Поглаживает пальцами лицо на фотографии, но, наверное, больше неосознанно.
— Хорошо, — формулирую вопрос. — После интерната ты где-то учился. Это про — это, — показываю на голову. — Или про это? — делаю вид, что боксирую в воздухе.
Тёмка смеётся.
— Это и про то, и про другое, — отвечает и снова внимательно смотрит.
А вот теперь ступор. Голова — значит секретный научный институт. Кулак — какое-то закрытое, секретное военное место. А и то, и другое…
— Запутал, — жалуюсь. — А дядя Ваня… Он жив?
— Умер, — глухо. — Сразу, как меня учиться после интерната устроил. Допился. Цирроз печени. Он ещё долго продержался. Пил по-чёрному.
— Боже! — прижимаю ладошки ко рту. — Бедненький. Как жалко!
Слёзы подступают к глазам. Какой добрый, какой светлый человек! Сироту пожалел, научил, учиться устроил. Особенностей не испугался.
— Юльчонок, ты чудо, — Тёма пристально смотрит на мои эмоции. — Поплачь, если хочешь. Пусть хоть кто-то оплачет. Я не умею.
Всхлипываю и делаю шаг к Артёму. Неловко тыкаюсь лбом ему в плечо. Как поддержать? Тот случай, когда ему действительно нужна поддержка.
Тёма также неловко кладёт руку мне на плечи. Проводит по волосам.
— Даже где могила не хотели говорить, суки, — слышу ощутимый надрыв в голосе. — В общей, как бомжа, похоронили. Все упоминания стёрли. Год назад только узнал, где похоронен. Хорошо, что фотку успел найти. Архив этот долбаный вскрывать пришлось. Чуть сам не сел.
— Тёмочка, — глажу по плечам и всхлипываю. Я могу только прожить и разделить его боль. Может, хоть как-то поможет.
— Несправедливо, — глухо и холодно. — Всю жизнь пахал на эту грёбаную систему. Стоило раз ошибиться — всё, выкинули, как ненужный хлам. Манька говорила, что у него ПТСР. Он уже нормально работать не мог, потому что крыша ехала. А они!
В последних словах интонация обиженного мальчика, которого лишили памяти о единственном родном человеке.
— Хороший мой, — уже смело обнимаю Артёма, глажу его по спине. — Добрый мой. Светлый мой. Самый лучший мужчина на свете…
Мне сейчас должно влететь за то, что говорю ерунду. Но Артём просто обнимает, наклоняется ближе.
— Добрый, светлый, впечатлительный Юльчонок, — констатирует с привычным равнодушием. — Всё. Успокаивайся. Оплакали.
— Я пойду умоюсь, — быстро отрываюсь от Артёма и иду в ванную. Больно, как за себя. Даже больнее. Бедный мой Тёмка. Бедный дядя Ваня. Почему всё так глупо и несправедливо?
— Юль, — Артём стучит в дверь. — Сильно расстроилась?
— Нет, — вру. — Просто… Сам знаешь, я впечатлительная.
Натягиваю улыбку на лицо и пытаюсь переключиться. Сейчас слезами только буду нервировать Артёма. Он будет стараться меня утешить и чувствовать себя дураком. Потом, когда его не будет рядом, вспомню ещё раз эту историю и, возможно, поплачу.
Снова иду в комнату. Артём опять за столом с большим стеклом, под которым какие-то детали.
Пытаюсь отвлечься, разглядывая всё вокруг. На стене турник. Встроенный шкаф рядом с замочной скважиной. Интересно, у него в доме всё на замок закрыто? И сколько тут секретов?
— Плед у тебя интересный, — провожу рукой по мягкому, светло-голубому пледу с котятами. — Сам выбирал?
— Ага, — ощутимое ехидство. — Специально такой выбрал. Белкина притащила. У меня ещё постельное есть. С «Щенячьим патрулём» и «Синим трактором».
— А это что? — пытаюсь понять.
— Мультики, Юль. Ты в каком мире живёшь?
— Ты спишь на мультяшном постельном? — смеюсь от удивления. — Это так мило!
— Юль, у меня часто ночуют дети, — холодно перебивает. — Их на кровати ложу. Сам на диване на кухне. Попросили купить что-нибудь весёлое. Пришлось покупать.
— Всё равно мило! — умиляюсь ещё больше. — Тебе нравится радовать малышей!
— Милые, когда смеются, — соглашается Тёма. — И когда радуются. Надо ещё принцесс Евке купить. Она попросила.
Как же я хочу здесь остаться! Остаться в мире, где есть Артём! Быть с ним, быть в его жизни… Но мне можно прикасаться к ней только вот так. Через его слова.
На стене большая книжная полка, и висит гитара. Старенькая. Потрёпанная. С потёршимися надписями.
— Артём, а гитару трогать можно?
— Не желательно, — холодный голос в ответ. — Её можно трогать только мне. Это дядь Ванина. Забрал у него, когда в последний раз виделись. Везде с собой таскал. Так и пришёл в кабинет к Маше и Жене. С полупустым рюкзаком вещей, парой книг и гитарой за спиной. Манька смеялась, когда меня увидела. Сказала, что милостыню люди не так жалобно просят, как я там стоял.
