— Юльчонок, — Артём тормозит в дверях, наклоняется ко мне. — Я тебя соблазнял, между прочим.
Как хочется запищать! Как хочется повиснуть у него на шее! Но вместо этого только улыбаюсь.
— Факир был пьян и фокус не удался. Смирись: просто не каждая женщина готова упасть перед тобой с раздвинутыми ногами. Я понимаю, обидно… — с демонстративным сочувствием глажу по руке, смотрю в глаза, чтобы помочь понять насмешку и эмоцию.
— Так конкретно тебя мне Маша обещала, — Артём делает грустную физиономию. — Я уже губу раскатал. Думал, повеселимся… — смеётся.
— Мне было очень весело, — снова отбиваюсь. — А тебе?
— Ты мне убила самооценку, — смотрит в глаза.
— Ничего, ты быстро восстановишь, — смеюсь. — Всё, хороший мой, я устала. Спокойной ночи.
Поддаюсь порыву и всё-таки чмокаю Тёму в щёку перед сном. Внутри фейерверк. Как же приятно к нему прикасаться!
Холод и свежесть. Ещё твёрдость. Именно такие ассоциации у меня с Тёмой. Приятно-то как!
— Это что было? — явно ощущаю, что Артём напрягается.
— Прости, — тут же делаю шаг назад. — Просто… Не знаю. Порыв такой. Поцеловать перед сном. Люди так делают, когда желают «спокойной ночи» кому-то близкому.
— А, это, — Тёма расслабляется. — Я близкий?
А вот сейчас не увернёшься.
— Мы сблизились, — признаю. — Если тебе неприятно…
— Да не, прикольно даже, — отступает. — Никто до тебя так не делал.
— Тебя никто не целовал перед сном? — ужасаюсь. — Это же… Ну, основа.
— Тебя кто целовал? — ледяной взгляд.
— Мама, — вспоминаю. — Папа иногда…
И как выкручиваться?!
— Ладно, — Артём смягчается. — Сблизились. Тоже чувствую.
Выдыхаю. Маша, блин! Как же ты сегодня была не к месту… У нас всё шло, как шло. Все были довольны, претензий предъявлять никто не собирался. А теперь буду думать постоянно, как выкручиваться и не дать Тёме понять, что что-то пошло не по плану!
— Договорить надо, — Артём тормозит, когда собираюсь уйти. — По делу.
— Если ты начнёшь снова внушать мне, что я влюбилась… — предупреждаю.
— Да я изначально знал, что ты умнее, — Артём отмахивается. — Просто проверить надо было. Манька там напридумывала…
Сажусь на диван на кухне и с любопытством слушаю про то, как Мария Александровна отчитывала Тёму. И, что самое обидное, я готова подписаться под каждым её словом. Не зря она один из лучших психологов. А у меня, видимо, на лице всё написано…
— Говорю ей, что тупит, а она ни в какую, — подводит итог Артём. — Говорит, любишь меня, души не чаешь. Сказала, если будешь из-за меня плакать, заставит жениться. И знаешь, кто нас спалил?
— Кто? — напрягаюсь.
— Бессмертный, — Артём чуть кривится. — Снял, как мы с тобой играемся у него во дворе. И нет бы просто меня шантажировать, поржать. Так нет, напридумывал себе всякого. Маньке показал.
— Нехороший человек, — киваю.
— Не переживай, мы ему отомстим, — Артём чуть ухмыляется. — Надо только момент поймать.
— Так, подожди, — соображаю. — А что Маша сделает, если я в тебя влюблюсь?
— Сказал же, жениться заставит, — Артём смотрит равнодушно.
— Жениться, значит? — смотрю ему в глаза и улыбаюсь с предвкушением, чтобы понял, что задумала пакость.
— Юльчонок? — напрягается.
— Ты теперь будешь очень хорошо себя вести, — рассказываю. — Не будешь никого задевать. Не будешь никому грубить. Будешь во всём меня слушаться…
— Это почему? — холодный голос.
— Там-там-тарам-пам-пам… — напеваю свадебный марш и улыбаюсь. — Тём, ты знаешь, что я умею плакать, когда мне это надо?
— Так, — Артём встаёт. — Ты, что ли, решила меня шантажировать?
С гордостью киваю.
— Сучка, — уголки губ чуть приподнимаются.
— У меня был хороший учитель, — парирую. — И из твоих уст звучит как комплимент.
— Я воспитал монстра, — Артём пристально смотрит.
— С волками жить — по-волчьи выть, — пожимаю плечами. — Мы закончили разговор?
Очень хочется остаться с Артёмом подольше. Поэтому бегу, чтобы он этого не понял. Но от Артёма так просто не сбежишь…
— Ещё сказать надо.
Садится на корточки, заглядывает в глаза.
— Юльчонок, серьёзно. Теперь не играем.
— Допустим, — киваю.
— Нет, не допустим, — в голосе строгость, и я вздрагиваю.
Артём смотрит прямо. Ни следа от моего весёлого и тёплого Тёмы. Теперь через его глаза на меня смотрит бездна, в голосе металл, и весь он суровый, мощный… Бескомпромиссный. Мужская мощь, которой стоит бояться.
— Повторяю, — лёд и сталь в одной фразе. Мурашки бегут по телу от ужаса. — Не играем. Не смеёмся. Меня слушаешь. Всё, что говорю, делаешь. Вопросы есть?
— Не делай так, пожалуйста, — прошу тихо. — Мне страшно.
— Так делаю, чтобы поняла, — снова холод и сталь. — Будешь понимать с первого раза — не буду делать.
Взгляд давит. Хочется спрятаться от него под одеяло.
— Артёмочка, я поняла! — тут же иду на попятную. — Не играю, не шучу, отношусь ко всему серьёзно.
— Молодец, — теплеет. — Помнишь, я тебе рассказывал про сезон экзорцизма?
— Такой период, когда у тебя появляются эмоции и ты начинаешь вспоминать всё, что тебя обижало до этого.
— Молодец, — снова тепло. — Правильно. Он наступает. Или не наступает. Сам понять не могу.
— Как это? — хмурюсь.
— Вот так, — соболиные брови чуть подаются вперёд, только этим выдавая хмурость. — Какие-то предпосылки есть. Потом отпускает. Может, оно. Может, и нет.
— И что теперь будет? — пугаюсь.
Насколько я поняла, сезон экзорцизма — это такой период, когда Артём неуправляем. И? Он сможет остаться со мной?..
— Если повезёт, то ничего, — снова равнодушный голос. — Манька просила уйти от греха подальше, но я решил, что справимся.
— Мы справимся! — подтверждаю с радостью. — Даже если тебе станет плохо…
— Меня слушаешь и не рассуждаешь, — перебивает Артём невежливо. — Что непонятно? Остался с тобой на свой страх и риск. Не хочу бросать с этими. Сам раскрою.
— Ты грубый, — пытаюсь дать отпор.
— Да я вообще не ангел, — снова сталь. — Будешь плохо себя вести — буду воспитывать.
Вздрагиваю. Таким Артёма я ещё не знаю. От него реально страшно, когда становится настолько ледяным.
— Ты меня пугаешь, — пытаюсь объяснить.
— Буду продолжать, — холодно. — Есть нормальные обстоятельства. Тогда можно играться и веселиться. Есть экстренные. В них меня надо слушаться беспрекословно. Сейчас экстренные обстоятельства. Могу нагрубить, если так не понимаешь.
— Не надо, — чувствую, что слёзы подступают к глазам. — Ты меня обидел. По-настоящему.
Внутри трясёт. Я не хочу верить, что мой Тёма может быть таким. Он говорил много гадостей, но говорил так, что я понимала — не со зла. Сейчас… Меня в детстве никогда не наказывали. А сейчас внутри первобытный, животный страх от мужчины, которого я уже начала считать самым близким человеком.
— Плачешь, что ли? — Артём буравит тяжёлым взглядом.
Киваю. Скрывать слёзы нет смысла.
— Пока не ругаю. Пока объясняю, — ледяной голос. — Прекращай реветь. Ничего плохого тебе не сделаю. Просто воспитываю. Чтобы не смела возражать, когда это не к месту.
— Я тебе собака, что ли, меня дрессировать?! — взрываюсь.
— Ты под моей защитой, — холодно и чётко, почти по слогам. — Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Чтобы у тебя всё было хорошо, в экстренных ситуациях меня надо слушаться беспрекословно. Сейчас экстренная ситуация, Юля.
— Я поняла, — всхлипываю. — Не поняла, чего ты от меня хочешь.
— С этого и надо было начинать, — голос теплеет. — Я даю инструкции. Ты молча слушаешь. Если надо — записываешь, чтобы запомнить. Потом выполняешь.
— Ты хочешь, чтобы я молча слушала и не возражала, — понимаю.
— Да.
— Так с этого и надо было начинать! — пищу. — А ты!
— Всё, решили, — Артём отмахивается. — Сезон экзорцизма. Ты сразу поймёшь, что оно. У меня мимика появляется. Не сильно, но в сравнении с тем, что обычно, понять можно. Начинаю злиться. Орать. Придираться по мелочам. Видишь хоть один из симптомов — сразу говоришь: «Тёма, пошёл вон». Я тогда обижусь и уйду. Всегда срабатывает.
