— Что?! — ужасаюсь. — Я никогда в жизни тебе такое не скажу.

— Сказал же, без возражений, — снова каменеет, но я не реагирую так остро. И к этому начинаю привыкать. — Юлька, ты выхватишь.

— Я не смогу тебе такое сказать никогда в жизни, — пытаюсь объяснить. — Особенно в момент, когда тебе плохо. Сезон экзорцизма — это же как болезнь…

— Н-да… — Артём садится на пол, оперевшись спиной на диван. — Юльчонок, что-то ты меня сегодня разочаровываешь…

— Неудобная стала? — стараюсь, чтобы ехидство как можно чётче прозвучало в голосе.

— Пытаюсь соблазнить — не соблазняешься, пытаюсь напугать — не пугаешься. И как мне теперь тобой манипулировать?

— Никак, — подсказываю. — Давай просто договоримся.

— Слушай, — Артём оборачивается, — сама же ревёшь, когда начинаю быть строгим, — снова в голосе холод и сталь. — Чего ты сопротивляешься?

Пристальный взгляд и мой ужас внутри.

— Прекрати, — прошу и снова едва сдерживаю слёзы. — Пожалуйста, давай сойдёмся на том, что я попробую тебя не раздражать в этот момент. Просто прогнать…

— Допустим, — соглашается Артём чуть теплее. — Прогнать меня ты не сможешь. Слишком добрая. Тогда сразу зови Тима, или кто там рядом будет. Инструкции им я дам.

— Чтобы они тебя прогнали? — ужасаюсь.

— Да, — Артём кивает с пугающим спокойствием.

— Да как так?! — не могу понять. — Тебе плохо, а они…

— Не говори о том, чего не понимаешь, — перебивает Тёма. — Глупой кажешься. Ты права. Я болею. Когда человек болеет, его сажают на карантин. Чтобы обезопасить окружающих. Это нормально. Я такой. Меня надо иногда сажать на карантин. Чтобы никто не пострадал.

— Ты… — пытаюсь сформулировать и сжимаюсь от ужаса. — Ты можешь сделать мне плохо?

— Физически тебя пальцем не трону, — холодный ответ. — Психику покоцаю так, что потом даже Белкина быстро не вылечит. ПТСР придётся прорабатывать.

— ПТСР? — пытаюсь понять.

— Посттравму, — снова отмахивается Тёма. — Загугли потом, долго объяснять. Давай сойдёмся на том, что я пойду посижу на карантине, а потом вернусь адекватным.

— Да что с тобой происходит в такие моменты? — пытаюсь понять.

— Хочешь, покажу? — Тёма хитро косится. — Я как-то Машу попросил заснять на камеру, чтобы самому глянуть.

— Давай, — киваю.

Артём достаёт телефон, открывает видео.

— Чего зыришь? — сначала не узнаю голос и только потом, когда камера выхватывает Артёма, понимаю, что это он.

Немного моложе, чем сейчас. Артём вообще выглядит младше своего возраста, видимо, из-за того, что мимики нет, а там совсем мальчишка. Огромный, растрёпанный, но мальчишка.

— Опять сигареты пришёл просить?! — в голосе сталь и металл. А ещё много гнева. Тёма поворачивается и смотрит прямо в камеру. Вижу, что румянец прилил к щекам, вижу, как кривятся губы. На лице звериный гнев. Он явно не в себе. Глаза лихорадочно блестят. — Мань! Я сейчас телефон этот в окно выкину! — подходит чуть ближе, но Маша, видимо, отскакивает.

— Со Старосельцевым разберись, — смеётся.

— Старосельцев, — голос обманчиво ласковый, — что? Явился? Опять без сигарет ходишь? К нам пришёл попрошайничать? На свои ж, блядь, денег нет! Ходишь вечно, побираешься! Работать попробуй, деньги, говорят, от этого прибавляются! Может, со своими сигаретами ходить будешь!

— Костик, вали! — снова Машин смех на фоне. — У Тёмы опять обострение!

— Да Тёма вообще псих, если не заметила! — крик, от которого вздрагиваю. Артём оборачивается и снова смотрит в камеру. Взгляд, от которого мурашки бегут по коже. Там чистое безумие. А ещё… Боль. Я вижу в этом ошалевшем от эмоций, неуправляемом мужчине маленького мальчика, на которого никто не обращает внимания, и он просит его как может.

— Мой хороший, — машинально кладу ладонь Артёму на руку.

— Юльчонок, — ставит видео на паузу и косится на меня. — Ты у меня больная совсем, да? К Белкиной всё-таки отвезти? Пусть тесты свои даст, посмотрит, что у тебя с головой не так.

— Вместе с тобой проходить будем, — киваю.

— Да я уже напроходился, — глухо смеётся. — До тебя не доходит, что у тебя дома будет такой же концерт? Я тебе припомню всё. И то, как ты меня не слушалась. И как свадьбой шантажировала. И как пончики мои отдала Бессмертному. А если ты меня начнёшь жалеть, я тебе расскажу, какая ты идиотка, жёстче, чем было сегодня. Смотри, сейчас Жеке влетит.

Снова включает видео.

— Ну! — крик, от которого кровь стынет в жилах. — Иди! Что сидишь?

В камеру попадает абсолютно спокойное лицо Жени и перекошенное от гнева лицо Артёма.

— Куда? — абсолютно спокойно спрашивает его Евгений.

— К Старосельцеву своему! — рявкает Тёма. — Куда ещё? Ты же с ним постоянно курить ходишь! Он твой друг!

— Мой друг — ты, — флегматично отвечает Женя. — Тебя задело, что я с ним общаюсь?

— Да общайся, кто не даёт! — Тёма замахивается и…

Треск стола. Маша наводит камеру на разломавшуюся столешницу.

— Он твой друг, да? — кричит Тёма. — С ним ты общаешься! Как я зову выйти, так ты занят! А за этим хвостиком ходишь! Нравится тебе он! С ним веселей, да? Он же нормальный!

— Мне очень нравишься ты, — снова спокойный голос Евгения.

— Жень! — Маша на фоне. — Как ты мог?! Променял Артёма на этого зануду? Тёмочка, давай я его поругаю. А хочешь, побью?

— Мозги ему вправь! — рявкает Тёмка так, что мурашки бегут по коже. — Как под пули за него лезть — так Артём друг, как кормить с ложки, когда с Алисой поссорится — тоже Артём друг! А как Старосельцев рядом, так Артём выйди!

— Да я с ним про подарок его жене разговаривал! Он не хотел, чтобы посторонние слышали! — тоже срывается на крик Женя.

— Зашибись просто! — Артём кривится, как будто вот-вот заплачет. — Я для него посторонний. И для тебя посторонний, Мань? Да? Русским языком было сказано — сиди в машине. Так нет! Так Белкина вперёд меня полезла на толпу с битой наперевес! На Тёму всем похуй! Пусть говорит! Нам плевать на него с высокой колокольни!

В стену что-то летит.

— Ну не мою же любимую кружку! — кричит Маша. — Стены побей, всё равно ремонт в кабинете просить собираемся… Ну-ка, от шкафа брысь, он у нас один… Геракл ты комнатный! Я тебе за этот шкаф…

На видео какая-то сумятица и кулаки Артёма, летящие куда-то. Видео заканчивается.

— Ну, — смотрит на меня Тёма. — Как тебе?

Страшно? Допустим. Но больше жалко Артёма, который копит всё в себе, а потом вываливает всё так болезненно и грубо.

— Даже если тебя накроет, мы постараемся с этим справиться, — стараюсь говорить как можно увереннее. Надеюсь, что пронесёт. А если нет… Пусть будет, что будет. Поорёт и успокоится.

— Я тебе всю квартиру разгромлю, — предупреждает Тёма глухо. — А ещё могу заставить убирать. Пыль под диваном давно напрягает. На шкафу черт знает когда протирала…

— Никогда не протирала, — признаюсь. — А надо?

— Окна грязные, — продолжает Тёма. — Сейчас молчу…

— Да я осенью их мыла! — возмущаюсь.

— Для меня грязные, — продолжает Артём как ни в чём не бывало. — Сначала всё разобью тут, потом тебя же убирать и заставлю. С Жекой уже так было. Он тоже был добрый сначала и старался меня удержать и переключить. Ещё и пройдусь по тому, какой ты поросёнок. И как в такой грязи жить можно. Имей в виду, сейчас я смягчаю выражения. Накроет — матом обложу, наору, ещё и обидного чего-нибудь добавлю.

— Сам разгромишь — сам ремонт и сделаешь, — пожимаю плечами и стараюсь подавить страх. — Я давно хотела, а папа денег не даёт. А тут ты. Сделаем всё по моему вкусу…

— Всё продумала? — смотрит Тёма, и глаза теплеют.

— Да я вообще коварная, — улыбаюсь ему. — Я теперь надеюсь, что сезон экзорцизма придёт. Кухню сделаем бежевую… В комнате зелёные обои… — рассуждаю нарочито весело, чтобы Тёма не переживал.

— Н-да… — Артём чуть кривит уголок губ. — А Маша говорит, что я псих. Но ты ещё хуже. Ладно, тогда идём по плану Б.

— А есть план Б? — удивляюсь.