— Спасибо, что предупредила, — киваю. — Я буду меньше давить на Юльчонка.
— Зашибись просто! — Маша окончательно выходит из себя. — Ты услышал только то, что хотел услышать.
— Прости, — каюсь. — Как умею.
Не хочу злить Машу. И без Юли что-то решать не хочу. И правда, зашибись.
— Юлька умная, — повторяю упрямо. — Она скажет честно. Мы всегда говорим друг с другом честно.
— Ты её идеализируешь, — снова объясняет Маша. — Как всякий абьюзер. И хочешь подстроить под своё понимание идеала. А представь, твой Юльчонок накосячит. И?
— Она и так на каждом шагу, — смеюсь. — Пусть косячит. Я сам не идеальный.
— На том спасибо, что видишь реальность такой, какая есть, — Маша вздыхает. — Дурой называл? Оскорблял? Внушал уже, что беспомощная и без тебя прожить не может?
Блядь. Да.
— Извинюсь, — нахожу выход. — Объясню, как работает. Скажу, что я дебил, а она нормальная.
— Молодец, — Маша кивает. — В тебе хорошо то, что всё это неосознанно и признавать хоть иногда умеешь.
— Я не хочу ей делать больно, — повторяю в который раз. — Я хочу, чтобы у неё было всё хорошо.
— Чтобы она была в плюсе и кормила тебя своими эмоциями, — Маша ехидно улыбается.
— Слушай, твои эмоции я тоже жру, и всех всё устраивает, — снова защищаюсь. — И Жекины. И даже Тима.
— Мы знаем тебя и научились защищаться, — Маша вздыхает. — Поэтому говорю: дай Юльке время. Я с ней поработаю, объясню. И может, тогда вы сможете общаться, если оба захотите. Может, даже дружить, если она тебе понравилась. А сейчас будь умней. Давай соврём пока про сезон экзорцизма. Просто скажем, что ты «болеешь», поэтому оставим вместо тебя…
— Нет, — обрываю. — Я не буду врать Юльке.
— С каких пор стал таким честным? — Маша кривится.
— Белкина, услышь меня, — прошу. — Доверься. Я понял Юльчонка. Она поняла меня…
— Да иди ты в жопу! — Маша оборачивается и собирается идти вниз. — Просто иди в жопу! Я предупредила! Хоть одна слезинка от Юли из-за тебя — и я тебя, скотину, кастрирую! А потом погоню поганой метлой. Чтобы духа твоего рядом не было, если по-человечески не понимаешь.
— Мань, да стой, — догоняю и хватаю за руку. Смотрю на Юлькину дверь одновременно.
Ненавижу ругаться со своими. И Белкину в таком состоянии отпустить не могу.
— Мань… Прости, — обнимаю её за плечи, прижимаю к себе. — Я был мудаком. И сейчас бываю. Видишь же, стараюсь.
В груди тяжело. Я знаю, что Манька со мной настрадалась. Слишком поздно понял, слишком поздно стал испытывать благодарность.
— Я знаю, что ты стараешься, — Маша смягчается. — Я знаю, родной. Но поверь, Юля тебе правды не скажет.
— Хорошо, — решаю. — Если она будет из-за меня плакать, я женюсь. И постараюсь стать нормальным мужем. И сделаю всё, что ты мне скажешь.
— Ты не сможешь, если не захочешь, — Манька смеётся.
— Я это говорю, потому что уверен, что всё нормально. И Юля скажет правду, — уговариваю. — Всё, Белкина, успокаивайся. Тебе нервничать нельзя. Давай я Бессмертного попрошу, чтобы проводил тебя до машины.
Отправляю Маньку домой. Курю в окно. Муторно. Нахожу нужное слово. Мне муторно. Не хочу делать Юльке больно. И страшно от того, что мог накосячить. Ладно, будем вместе всё это разгребать.
Юля
У меня на тумбочке всегда стояли фотографии в рамочках. Мне нравится собирать воспоминания, нравится коллекционировать моменты с любимыми людьми.
Я с папой, я с мамой, и я с Денисом. С Денисом фотографий больше, с папой у нас не так часто была возможность сфотографироваться, а с мамой не хватило времени.
Перебираю воспоминания. Вот мы с папой, когда он вёл меня в первый класс. Мамы уже нет. Мы оба хмурые. Но момент дорогой. Вот я с мамочкой. Я маленькая, мама ещё выглядит живой. Мы с мамой в парке, мы с мамой на мой день рождения. С папой на выпускном, когда он прилетел из другой страны просто чтобы быть рядом в этот момент.
Убираю фотографии с Денисом. Их больше, они ярче, но они больше не имеют ценности.
Мы с Денисом в парке, мы в его машине. Мы с Денисом смотрим на кольцо, которое он подарил. Мы с Денисом целуемся. Денис держит меня на руках…
Я коллекционировала эти моменты и теперь понимаю, что собирала их, чтобы самой себе внушить, что мне повезло. Что я счастливая, что мне достался счастливый билет. Завидный жених, который пылинки с меня сдувает. Понимала, что что-то не так, но сама себя называла дурой, внушала себе, что просто зажралась.
Ан-нет. Я была права. Всегда верить только себе. Это теперь моё правило. Всегда верить только себе и делать только то, что я считаю правильным. Потому что, к моему удивлению, я всегда оказываюсь права.
Больше никогда я не позволю никому мной манипулировать. Больше не буду слушать никого, кроме себя.
Я рисковала жизнью, когда слушала папу и Дениса, пыталась верить в то, что маньяк не опасен. Он мог убить меня, когда вошёл в квартиру. Мне банально повезло, что играться ему нравится больше, чем переходить сразу к действиям.
Я могла выйти замуж за человека, которому плевать на меня. Могла обманываться, спать с ним в одной постели, жить в одном доме и даже детей от него могла родить, пока он общается с другими девушками, а может, и не только общается.
Какой кошмар! В дрожь бросает от того, сколько всего ужасного могло произойти и только чудом мне удалось этого избежать.
Всегда слушать только себя. Каким-то волшебным образом я знаю, что для меня лучше. Хоть фломастером себе это на лбу пиши! Потому что при всех этих осознаниях я всё ещё остаюсь очень мягкой и ведомой.
Приношу с кухни большую кастрюлю. Ставлю на пол и прямо в ней жгу фотографии. Не хочу больше вспоминать про Дениса. Не хочу думать о нём. Просто вычеркнуть, забыть и больше никогда так не обманываться.
Запах горелого разносится по дому. Я в какой-то прострации смотрю на то, как в огне исчезают полтора года моей жизни. Хорошо-то как! Вместе с Денисом уходит тяжесть. Я больше никому ничего не обязана. Не должна учитывать, соответствовать, подстраиваться. Не надо никого убеждать, уговаривать, вести себя так, чтобы он был мной доволен.
Сама не замечала, как меня тяготили эти отношения.
— Юлька! — слышу, как хлопает дверь в квартиру, в комнату залетает Артём. — Совсем ебанутая? — смотрит на кастрюлю, в которой дотлевают фотографии. — Что творишь?
— То, что считаю нужным, — пожимаю плечами. — Фотографии жгу. Как мне ещё было это сделать?
— Позвать меня. Пойти на улицу. Там сжечь, — чеканит Тёма. — На крайняк — в раковине сжечь. Там вода рядом. А если бы что-нибудь загорелось?
— Не бурчи, пожалуйста, — прошу. — Не порти момент.
— Что за фотографии хоть?
Тёма присаживается на корточки рядом со мной, смотрит, как тлеет то, что когда-то мне было дорого.
— С Денисом, — рассказываю. — Мне почему-то было важно их именно сжечь.
— Молодец, — Артём неожиданно меня хвалит. — Ритуал сожжения. Белкина такое со своими пациентками делает, говорит, помогает. Хочешь, поедем ему тачку разобьём? Или ещё что-нибудь испортим.
— Не надо, — смеюсь.
В Артёме хороша одна вещь. Он может сколько угодно ругаться и обзываться, но когда я выступаю против кого-то, он безоговорочно на моей стороне. Я могу быть дурехой рядом с ним. Но всему миру он говорит о том, какая я молодец. От этого приятно.
Артём. По-умному было бы разорвать эту связь. Найти повод и отказаться от его защиты. Но я решила слушать только себя, и моё нутро мне подсказывает просто наслаждаться. Что будет дальше — не имеет значения. У нас есть время вместе. И я буду им пользоваться.
— Полы прожгла, — Артём отодвигает кастрюлю, обмотав ладонь рукавом толстовки. — Говорил же, дуреха неразумная.
— Сгорел сарай — гори и хата, — произношу философски. Укладываюсь на пол, как он сегодня ночью.
И правда, хорошо. Пол ровный, какой-то надёжный.
— Полежи, — Тёма одобрительно косится. — Тебе полезно. Манька со своими тоже так делала. Говорит, если телу дать твёрдую опору, ты почувствуешь опору в себе. Тебе полезно.
