— Мань, ты больная, — ставлю диагноз.
Что за бред? Юльке я в этом плане верю больше, и она чётко сказала, что влюбляться в меня не собирается.
— Ты даже не представляешь, какой сумбур у неё сейчас внутри происходит, — объясняет Белкина. — Она молоденькая, беззащитная. С отцом нет эмоциональной близости. Ей хочется быть под защитой. А тут приходишь ты. Такой сильный, спокойный, уверенный. Начинаешь заботиться…
— Я не включал режим милашки, — перебиваю.
— А вы и без милашки справились, — Маша снова смеётся. — Видимо, подсела на игру в красавицу и чудовище.
— Я ей объяснил, что вообще не для отношений, — защищаюсь? Защищаюсь. Не хочу, чтобы к нам с Юлей лезли.
— Артём, понять умом и почувствовать — разные вещи! — Маша смотрит пристально, хочет достучаться. — Я тебе сколько раз объясняла? Я умом понимаю, что не надо мне шоколадку. Но всё равно бегу за ней в час ночи, потому что ХОЧЕТСЯ. Так и с людьми: мы можем тысячу раз понимать, что нам не по пути. Но хотеть этого человека мы не перестаём.
— Хотела бы, ноги б раздвинула, я предлагал, — отбиваюсь.
Действительно. Хотела бы — ещё бы когда игрались, перевела из шутки в реальность.
— Хотеть секса и хотеть человека — не одно и то же, — Маша снова смотрит, снова ждёт.
А до меня не доходит, да. Всё эти влюбляшки лежат для меня в одной плоскости с сексом. Другого смысла я не понимаю.
— Мань, чего ты от меня хочешь? — высовываюсь в окно и закуриваю, чтобы не дышать на эту пузатую.
— Я хочу, чтобы ты понял, — Манька опирается задом на стенку, нервно перебирает пальцы.
— Окей, — иду на мировую. — По твоему мнению, Юлька на меня подсела. Дальше что?
Проще сейчас согласиться и сделать потом по-своему, чем с этой пузатой спорить.
— Ты уйдёшь, ей будет плохо, — Маша смягчается, видит, что иду на контакт. А у меня сейчас другой ориентир. Сначала поговорю с Юлькой, потом разберёмся.
— Допустим. Что дальше? Мань, чего ты от меня хочешь?
— Тебя надо выводить из игры, — убивает меня наповал Белкина. — Просто послушай. С тобой тоже что-то происходит.
Со мной что-то происходит? Ну, допустим, происходит.
— И? — тороплю.
— Мне на тебя сегодня дети жаловались, — рассказывает Машка. — Что их ты ласково никогда не называешь, а Юлю называешь. Спрашивали, когда вы поженитесь, Ева с Милой малыша понянчить хотят.
— Фантазёрки, — смеюсь. — Потом сам им всё объясню.
— Юле объясни, — Маша снова рявкает. — Тём, я переживаю. Очень. Юлька ранимая. Ты уйдёшь, ей будет очень плохо.
— Из-за чего? — напрягаюсь, потому что слишком часто звучит эта фраза. А если Белкина права?
— Потому что она к тебе привыкла, — Маша зло шипит. — Тём, бесишь! Серьёзно! Нет эмпатии, логика не работает, так хоть меня послушай! Ты сейчас для неё волшебство. Вот представь, жила она своей серой, простой жизнью. Не знала, что бывает по-другому. А потом появляешься весь такой необычный и загадочный. И оказывается, что можно жить по-другому. Есть на свете вот такой вот холодный, равнодушный, недосягаемый Артём, который вдруг начинает о ней заботиться и даёт всё, о чём она втайне мечтала. Всех на хуй шлёт, а с ней одной сюсюкается, её одну слушается, от всего защищает.
Звучит логично. Напрягаюсь ещё сильнее.
— Я думал, мы с ней договорились и всё окей, — пытаюсь объяснить.
Оправдываюсь перед собой? Да, оправдываюсь. Не хочу уходить. И верить в то, что делаю Юле плохо, тоже не хочу. Но, видимо, придётся.
На меня снисходит озарение. Оказывается, не все вопросы с чужими людьми можно решать через Белкину. С Юлькой я сам вполне могу договориться. Чудо, но у нас получается. Она слышит меня. Я могу слышать её. Чего я парюсь-то?
— Мань, я поговорю с Юлей сам, — отрезаю. — Если она скажет, что это так, мы с ней придумаем, что делать дальше. Или тебя позовём.
— Ты реально такой наивный или прикидываешься? — Белкина смеётся. — Так она тебе и призналась.
— Что не признаться-то? — удивляюсь.
— Артём, потому что это унизительно, — Маша вздыхает. — Признаться мужчине в чувствах, когда знаешь, что надежды на ответ нет. А ты, насколько я поняла, своё отношение к женщинам ей обозначил.
— Обозначил, — соглашаюсь. — Но ты бред несёшь. Юлька не дура, понимает, что лучше сразу. Короче, я с ней сначала поговорю, потом разберёмся.
— Она тебе не признается, — Маша рычит. — Тём, ну поверь. Не скажет она тебе правды! Либо будет тихонько пытаться тебя захомутать, что маловероятно. Либо примет ситуацию такой, какая она есть, проведёт с тобой время, а потом отпустит и будет страдать. Её стратегия. Она так с отцом сделала. Привычная ей схема поведения. Все хорошие, все имеют право так себя вести, а она сама как-нибудь справится.
В груди сжимается. Не хочу поступать с Юльчонком, как её отец.
— Окей, что делать? — уточняю на всякий случай. Вдруг Маня права и мне придётся как-то это разруливать.
Делать Юльке больно не хочу. Но мог затупить. Тогда всё совсем паршиво и надо выкручиваться с наименьшими потерями для неё.
— Уходить, — вздыхает Маша. — Я сама ей расскажу и поработаю. Ты валишь. Чем раньше убрать объект привязанности, тем проще отвыкнуть. Есть шанс, что выздоровеет за пару недель.
— А что со мной происходит? — становится интересно.
— А я откуда знаю? — Маша смотрит как на дебила. — Может, сезон экзорцизма так нетипично начинается. Обычно с минуса, а тут тебя в плюс по эмоциям кинуло. И ты начал чувствовать к ней симпатию. Может, действительно понравилась, всё когда-нибудь случается впервые. Только, радость моя, учитывай, что твоё «понравилась» и её ожидания от твоего «понравилось» — две разные вещи.
— И чего она будет ждать? — напрягаюсь.
— Цветов, ювелирки, кафешек, поцелуев при луне, предложения максимум через год. Потом счастливой семейной жизни с любящим мужем, несколько детей…
— Мань, ты меня видела? — смеюсь. — Юлька никогда в жизни не будет ждать от меня такого, она не тупая.
— Тём, мне кажется, это ты тупой! — Маша злится ещё больше. — Я тебе пытаюсь донести, что вот вообще не подходишь ей. Она хорошая девочка из хорошей семьи. Я не обо всём рассказала сегодня. Мы с её отцом разговаривали. Долго. Я донесла до него, что оставлять Юлю одну опасно. Он собирается после расследования забрать её к себе. Познакомить с сыном партнёра. Устроить учиться и взять на работу в свой бизнес.
Стою. Перевариваю. Кто-то куда-то забирает мою Юльку, знакомит её с очередным пидором и снова рулит её жизнью. Ага, так я и согласился.
Стоп! А я-то тут при чём? Юлька не моя, и я вот нихрена не знаю, что для неё лучше.
— Захочет — поедет, — отвечаю.
Внутри неспокойно. Она уедет. И? Что делать буду? Жить. А чего так тяжело в груди и горло сжимается? Юлька моя. Но нихрена не моя. И я ей тут нафиг не нужен.
— Не факт, — Маша качает головой. — Если ты сейчас ей дашь надежду, что будешь общаться с ней дальше, она останется тут. Просто потому что будет ждать от тебя, что ты станешь нормальным человеком. Или приблизишься к её норме. Или просто дофамин рядом с тобой будет ей важнее всего остального.
Дофамин. А логично. Всё эти влюбляшки на уровне гормонов. Рядом со мной у Юльки прилив дофамина. И? А на него подсаживаешься. Блядь. Не уследил, да?
— То есть, ты считаешь, мне надо валить и дать ей пережить? — реально собираюсь согласиться с Машей.
— Да, — отвечает Белкина, и внутри протест. Нет уж, сначала с самой Юлей поговорю. — Дать ей восстановиться. Поговорить с отцом. А потом, через пару месяцев, ты можешь продолжить с ней общаться, если захочешь. Только учитывай, что она будет ждать от тебя нормальных, человеческих отношений. Дружить как со мной не получится. Она будет влюбляться.
— Ты такая уникальная — не влюбилась, а она влюбится, — фыркаю.
— Тёма, меня с ней не сравнивай! — Маша снова рычит. — Я в двадцать лет хохотала, когда меня звали замуж, мечтала стать самым знаменитым психологом-криминалистом и защитить диссертацию по маньякам, которых сама поймала.
