— Что Маша хотела про тебя рассказать? — Юля оборачивается.
А может, реально рассказать? Чтобы знала, с кем связывается.
А зачем ей знать?
Соображаю. Я хочу с Юлей дальше общаться? Представляю, что сейчас ухожу и… А я не хочу уходить. Потому что ей без меня сейчас небезопасно. А если будет безопасно? Я хочу дальше общаться с Юлей?
А пока не пойму. Наверное, хочу. Прикидываться нормальным придётся. А я не хочу прикидываться.
Короче, пусть знает.
— Маша вспомнила, как я колбасу по карманам прятал, — рассказываю. — Об этом никто, кроме нас троих, не знает. Ещё на прошлой работе догадывались, наверное. Но вслух об этом только мы втроём говорили.
Когда меня им с Жекой только подкинули, они меня накормили. А я и рад был. Один бутерброд в рот, второй в карман. Откуда мне было знать, когда ещё покормят?
Юлька не пугается. Не ругается. Просто прижимается сильней. Проводит кончиками пальцев по моей руке. Опять жалеет?
— Маша зря смеётся, — говорит чуть громче, чем обычно. Злится?
— Маша плакала, когда только узнала, — оправдываю Белкину. — А сейчас смеётся… — блин, а стыдно признаваться. — Потому что я так делал постоянно. Нас как-то пригласили на день рождения коллеги. Все выпили, отвлеклись, разговаривали, покурить ходили. А потом удивились, что всё так быстро съели и выпили.
Когда пришли к нам в кабинет, Маша с Женей были в шоке. Я половину еды нам перетащил, ещё и две бутылки хорошего коньяка спёр. А что, на халяву же. Ещё удивился, когда они ругаться начали. Ждал, что похвалят.
Юлька смеётся. Не ужасается, и на том спасибо.
— Ты тогда не мог привыкнуть к тому, что еды много и её можно не прятать, — Юльчонок меня, как обычно, оправдывает.
— Я работал с ними к тому времени три года, — признаюсь. — И уже знал, что еда у меня по-любому будет. Просто… Не могу объяснить. Есть еда — надо тащить себе. Зачем платить, если можно так взять. Не последнее же забираю.
И по мелочи ещё было. Если мы приходили куда-то, где есть в вазочках печенье и конфеты, это печенье и конфеты оставалось у меня в карманах. В магазинах воровал долго. Заходили с Жекой за хлебом, я уходил с булочками в кармане и сосисками за пазухой. Но это первый год. Потом Машка вбила в голову, что воровать нельзя, я тогда буду ничем не лучше, чем те, кого мы ловим.
Ещё долго возмущался и не мог понять, почему мы постоянно кого-то угощаем. Манька принесла на работу пироги. Один большой мне, и один раздала коллегам. Я три дня с ней не разговаривал, потом ещё полгода пытался объяснить, что лучше бы она всё нам оставила.
Юлька смеётся. Гладит меня по костяшкам пальцев.
— Я разберусь с институтом и приготовлю тебе пирог. Вкусный-вкусный, — обещает. — Его просто надо долго готовить, коржи пропитывать. А ещё ватрушки. И всё-всё тебе одному отдам.
— С тобой поделюсь, — обещаю. — И с Жекой. А с Машей не буду. Пусть её Бессмертный угощает, если она его выгораживает.
Стоп! Юлька тоже хочет общаться со мной после того, как это закончится?
— Тём, давай ты больше не будешь с Тимом ругаться и его провоцировать, — уговаривает Юльчонок.
Так вот для чего едой подмазывалась.
— Буду, — настаиваю. — Просто так, чтобы ты не видела.
— Нет, не будешь, — оборачивается ко мне Юлька. — Потому что, если ты продолжишь, глупо в Машиных глазах буду выглядеть я. Я тебе верю и тебя защищаю. Хотя она говорит так не делать. Мне кажется, что с тобой можно договориться. Но если нельзя, я пойму, что Маша права. Давай докажем ей, что нет.
Стоп. Меня к стенке пытаются прижать.
— Манипуляторша, — смотрю Юльке в глаза.
— Так мы договоримся или нет? — Юльчонок стоит на своём.
— А что, если нет? — напрягаюсь.
— Тогда я пойму, что с тобой можно только по-плохому и Маша права, — Юля разводит руками. — И буду тебя шантажировать тем, что сменю телохранителя. Или реально его сменю. Ты со мной плохо, значит, я с тобой тоже.
Да ты уже меня шантажируешь, хитрюга. Ладно, разрешу.
— Хорошо, я помирюсь с Бессмертным и не буду его дёргать. Но ты отвечаешь на десять моих вопросов честно и подробно, — выворачиваю в плюс для себя.
— А ты на десять моих, — тут же парирует Юля.
— Мадемуазель, а вы не охренели? — смеюсь. — Я, видимо, перегнул с воспитанием. Пиздец неудобная стала.
— Не ругайся, — Юльчонок закрывает мне рот ладошкой.
Кусаю, чтобы было неповадно. Отскакивает. Хохочет.
— Тёма, не делай так, — смотрит в глаза.
— Почему? — хмыкаю. — Весело же.
— Нет, не весело, — снова серьёзная. — Мы с тобой разговариваем.
— Ну давай поговорим, — соглашаюсь и тяну обратно к себе.
Закуриваю. Никотин вместе с дымом терпко заходит в лёгкие. Да, курить хотел, а сам не понял. Может, от того и бесился.
— Давай я мирюсь с Бессмертным. Качественно мирюсь, все останутся довольны. И отвечу на пять твоих вопросов. А ты за это на десять моих, — нахожу компромисс. И даже уступаю Юльчонку, потому что самому интересно, что спрашивать будет.
— Хорошо, — соглашается Юлька. — Маша тебя ругает за то, что мы сблизились?
— Первый вопрос, — замечаю, чтобы точно засчиталось. — Нет, но, скорее всего, будет. Ещё не успел выхватить.
— И что будет? — Юля кусает губы.
— Будет то, что мы с тобой захотим, — выдаю очевидный ответ. — Если не нравится, что говорит Маша, просто встань за меня и не парься. Я разрулю. Это был второй вопрос. Теперь моя очередь. Что напрягает в моих шутках? Почему шугаться стала?
Юля какое-то время молчит. Смотрит в пол и кусает губы.
— Ну, — напрягаюсь. — Об эмоциях вслух, не забыла?
— Мне стыдно, — бормочет Юлька. — И я чувствую себя грязной. Как будто тем, что ты меня в это втягиваешь на словах, пачкаешь.
— Чем пачкаю-то? — напрягаюсь ещё больше.
— Второй вопрос, — не отстаёт от меня в хитрости Юльчонок. — Все эти моменты с интимом без обязательств, когда не только вдвоём… Для меня это всё очень грязно.
— А что в глаза мне не смотришь? — ловлю себя на том, что пытаюсь поймать Юлькин взгляд. Чёрт, а мне важно, что она думает и что чувствует. Почему важно?..
— Третий, — констатирует. — Потому что мне очень стыдно. Обсуждать это с тобой. Это как… Я не знаю, представь, что ты стоишь голый на людях.
— Пофиг вообще, — хмыкаю. — Хоть голый, хоть одетый. Лишь бы не холодно. Но примерно понял.
— Представь, что тебе говорят о том, что ты будешь есть из грязной тарелки, с которой уже поели десять человек и не мыли при этом, — подкидывает ассоциации Юлька.
— Фу, — соглашаюсь. — То есть, для тебя разговор про секс без обязательств — как есть из грязной посуды?
— Да, — Юлька кивает. — Посуда должна быть такой, из которой ест кто-то один.
— Допустим, понял, — соглашаюсь. — Кстати, хочешь, покажу, что Денис — посуда общественная?
Достаю телефон и показываю Юльчонку переписки, которые скопировал. Хватает одной.
— Какая же я молодец! — внезапно объявляет Юлька. — Умница просто!
Обнимает себя, прыгает на месте и нахваливает.
— Да здравствует женская интуиция! Да здравствует Юля! Вот умница-то! А я знала, что там что-то не так! Догадывалась, но доказательств не было, и я себе не верила!
— Ты так радуешься, что ему не дала?
— Да! Четвёртый вопрос, — хитро смотрит мой Юльчонок.
Ну вот, вдвоём остались, и снова всё хорошо. И я нормальный, и с Юлькой договариваемся, и её ничего не напрягает. Короче, нам надо быть только вдвоём, когда рядом другие, у нас что-то не клеится.
— Хорошо, — понимаю. — А что было бы, если бы ты ему дала?
— Противно, — Юля кривит губы. — Не знаю, как объяснить. Мне хотелось, чтобы у меня был один мужчина на всю жизнь. Вот чтобы раз — и свадьба, дети, жить вместе в любви до старости. Если бы я потом узнала, что у Дениса были такие переписки, мне бы было очень противно. Как будто я ела из грязной посуды и не знала об этом. Пятый вопрос.
— Фу, — соглашаюсь. — Так что тебе, девственника подавай?
