Допустим, успех.

— Смотрю, — разворачиваюсь к ней.

— Ещё раз ты так скажешь, — руки Юли дрожат, но держится уверенно, — и я больше не буду с тобой разговаривать. И попрошу Машу поставить кого-нибудь другого. Да даже не ставить. Пусть с маньяком, пусть мне будет страшно, но я не буду терпеть такое отношение. Ты делаешь мне больно и неприятно. Ты меня унижаешь. Мне хочется плакать. Мне больно, когда ты издеваешься, понимаешь? Я знаю, когда ты грубишь, потому что не можешь подобрать других слов, а когда издеваешься. Издевательств над собой не потерплю.

Встаёт с дивана и смотрит сверху вниз.

Красивая. Волосы растрёпаны. Дышит часто.

— Молодец, — хвалю. — Это я тебе дал потренироваться.

— Встань! — в приказном тоне.

Ну, допустим, встану.

— Я делала тебе больно? — смотрит уверенно.

— Мне невозможно, — напоминаю.

— Я всегда тебя берегу, — не замечает этого Юлька. — Потому что ты живой человек. И мне важно, чтобы ты чувствовал себя хорошо. Понимаешь?

Очень хочется сказать, что она мягкотелая дуреха, но уже не рискую. Сейчас как погонит меня на полном серьёзе…

— Понимаю, — соглашаюсь.

— Я делаю тебе чай, потому что ты всегда делаешь для меня, — рассказывает Юля. — В какой момент я дала тебе понять этим, что я слабая?

А ведь права… Мы как-то взаимно всё друг для друга делаем.

— В какой момент я дала тебе понять, что надо мной можно издеваться?

Смотрит прямо.

Ясно, намерения благие, а нарвался на скандал.

— Расскажи, как сделать так, чтобы ты успокоилась и мы не поругались, — иду на попятную.

Нихрена себе Белкина кудесница. Такой я Юльку не знаю.

— Просто прекрати так делать, — говорит Юля. — Всё, Артём, я поняла. Нельзя давать себя обижать. Тебе в том числе.

Переглядываемся с Машей. Улыбаемся. Вот, получилось, когда вместе взялись.

Протягиваю Юльке мизинец, как учила меня мириться когда-то Белкина.

— Ну, мирись-мирись-мирись, — подсказываю. — Проверил я просто. Дал потренироваться.

Юлька, предсказуемо, тает. Мирится со мной.

— Иди пить чай, — делает для всех.

Мне привычно, что она так легко переключается. Не игнорирует, не показывает, как сильно я был не прав, охлаждением. Просто раз — и помирились!

Хорошо. С Юлькой легко и хорошо. С Манькой я бы так легко не отделался. Они с Женей мне долго мстят, припоминают и всячески делают так, чтобы я в следующий раз триста раз подумал, прежде чем косячить.

Тяну к себе ещё один пончик. Юлька сделала много. И это тоже приятно. Полная чашка передо мной. Могу брать сколько хочу.

— Винни-Пух, не лопни, — смеётся Белкина. — Бедная Юля, он же теперь с этими пончиками не отстанешь.

— Ты же рагу готовить не хочешь, — огрызаюсь. — А Юлька добрая, Юлька меня любит.

— Он выбирает несколько любимых блюд и постоянно их ест, — рассказывает Маша. — Манты из пельменной остались в Новосибирске, я готовить его любимое рагу каждый день не готова, теперь будет к твоим пончикам докапываться. Потренируешься отстаивать границы.

— Ешь на здоровье, — Юля проводит кончиками пальцев по плечу, и в плече жар, будто я долго грелся на солнце. — Я тебе завтра ещё приготовлю. И пончики, и рагу.

— Я напомню, — предупреждаю.

— Называй вещи своими именами, — влезает Маша. — Будешь ходить следом с самого утра и требовать свою еду.

— Буду, — соглашаюсь. — Обещала же.

Юля вздыхает. Садится на диван рядом.

У Маши звонит телефон. Она хватает трубку. Прислушиваюсь, но ничего отсюда не слышу. Вижу только, как лицо Маньки становится сосредоточенным, пальцы бегают по столу, как будто хочет что-то схватить.

— Это маньяк, — объявляет Белкина, когда заканчивает. — И искать его надо в институте. Ты прав. Он бывает в том месте, где Юля бывает каждый день.

— Артём! — Юлька как-то резко оказывается у меня за спиной.

Отодвигаюсь, чтобы она там поместилась. Приятно.

— Чего боишься-то? — оборачиваюсь. — Дома. Я рядом.

— Всего! — пищит мой Юльчонок. — Вот про маньяка в институте сказали, и я теперь снова всего боюсь.

— Успокаивайся, — прошу. — Знаем, где искать. Теперь быстро поймаем.

— Женя поднял архив, — рассказывает Маняша. — В институте, где учится Юля, учились до этого три девушки. Все пропали. Все сначала писали заявление о преследованиях в полицию. По той же схеме. Письма и звонки с угрозами. Фотографии. Никто не обратил внимания. Потом нашли трупы.

— Артём!

Теперь не за спиной. Теперь на спине.

— Тебя покатать, что ли? — веселю. — За шею держись.

Встаю вместе с Юлей и таскаю её на спине по кухне.

— Мань, глянь, какой рюкзак, — хвастаюсь, чтобы Юлька рассмеялась. — Удобный.

И Юлька хохочет. Приятно её веселить.

— Юля не ребёнок, — Белкина смотрит серьёзно.

— Ведёт себя как ребёнок, воспринимаю как ребёнка, — объясняю. — Юльчонок, держись крепче. Буду кружить.

Действительно, как с детьми. И хохочет как дети. И развлекать так же приятно. Как будто играюсь с маленькой девочкой. Вкусные эмоции, мне весело вместе с ней. Яркая, мягкая, тёплая.

— Временной диапазон — пятнадцать лет, — рассказывает Маша. — Артём, запоминай. Ты сегодня целый день ерундой страдал, тебе и проверять. Поищи, кто там работал. Не только преподавателей, всех. Ещё поищи, кто вёл у всех четырёх.

— Маньяком может оказаться кто угодно, — бормочет Юлька. — И вахтёр, и уборщик, и декан.

— Да, — подтверждаю. — Маня, факультеты.

— Факультеты разные, — рассказывает Маня. — Но проверять надо всех. Даже тех, кто живёт напротив или рядом с институтом.

— Это же очень сложно, — Юля смотрит испуганно.

— Выполнимо, — успокаиваю. — Нас много. Юль, у меня идея! Давай я тебя сейчас засосу, Маня будет в шоке. Сразу рожать уедет от ужаса. Спокойно сами дело раскроем, она под ногами мешаться не будет…

— Артём! — в два голоса.

Весело.

Ныряю в комнату и держу дверь. Сейчас же явно кто-нибудь решит меня поймать и убить.

— Открой немедленно! — кричит Юлька. — Быстро!

— А вот фиг тебе! — дразню. — Ты меня отсюда теперь не достанешь.

И? Что ты будешь делать?

— Мария Александровна, — зовёт Юля серьёзно. — А можно мне действительно кого-нибудь другого в телохранители?

Что? Обалдела, что ли?

— Я тебе этого не прощу, — предупреждаю.

— А Юля у тебя прощения и не просит, — огрызается Маша. — Ты едешь домой, Тим остаётся у Юли. Действительно, разболтался тут. Юля тебя балует, ты пользуешься этим!

Они сейчас не серьёзно? Я просто хотел разрядить обстановку. Получилось весело.

Выхожу. Смотрю.

У обеих спокойные лица. В мою сторону даже не смотрят. Только у Юльчонка чуть губы подрагивают.

Будем считать, что издеваются и воспитывают. Я тоже издеваться и воспитывать могу.

— Я отсюда никуда не уйду, — предупреждаю. — Здесь вкусно кормят и Юлька добрая.

Демонстративно сажусь на полу у двери. Складываю руки на груди. Стараюсь показать всем видом, что с места меня обе не сдвинут.

— Обломись, Юльчонок, — подмигиваю. — Я остаюсь у тебя жить. Буду требовать, чтобы кормила, любила, и буду смотреть на всех твоих парней, пока не найдёшь достойного.

— А когда найду? — смотрит на меня Юля.

— Ещё не придумал, — признаюсь. — Но жить я буду у тебя.

Смеётся. Теперь понятно, что просила меня убрать не всерьёз.

— Тём, хочешь, я расскажу Юле, как ты у меня жить собирался? — ехидно косится Белкина.

Жар в щеках. Не хочу вспоминать об этом. Это у меня называется стыдно.

— Может, не надо? — смотрю на Белкину. — Я тогда только с тобой познакомился.

— А что было? — Юля оживляется, присаживается передо мной на корточки.

— Тупая история, — объясняю. — Я только к ним попал. Не мог понять, почему надо уходить у Маши из дома. Хорошо же всё. Я ей всё починил, помог воду провести. Она вкусно готовит, со мной разговаривает.

— И? — торопит Юля.

В щеках ещё жарче. Чёрт, я только со временем понял, как тупо тогда выглядел. И сколько терпения есть в Маше, если после всего этого не перестала со мной дружить.