— Мы поговорили с Артёмом об этом, — отвечает Юля неожиданно уверенно.

— Ага, — Маша кивает. — Артём обещал исправиться?

— Нет, — Юлька говорит правду.

— Ну хорошо хоть не врёшь, — Белкина вздыхает. — Он выслушал и промолчал?

— Он выслушал и промолчал, — отвечаю за Юлю. — Чтобы не давать обещаний, которые не может выполнить. Но мы будем над этим работать.

Бросаю на последок Манькину любимую фразу, которой она обычно отмазывала меня от начальства.

— Поработайте, — кивает Маша на полном серьёзе. — Меня не услышал, может, хоть Юлю услышишь.

— Ты издеваешься? — понимаю. — Ты это говоришь, потому что понимаешь, что Юльчонок будет теперь проедать мне плешь разговорами о том, как я плохо себя веду?

— Буду, — кивает Юля. — Тебе меня лечить можно, значит, и мне тебя тоже.

— Маша, — смотрю на Маньку с максимальным осуждением. — Ты мне Юльчонка испортила.

— Была такая хорошая девочка, — вздыхает Маня. — Во всём тебя слушалась, не спорила. А теперь, оказывается, ты можешь быть в чём-то не прав… Сочувствую, Тём. Мне бы тоже было на твоём месте обидно.

— Вы разговариваете одними и теми же фразами, — замечает Юля.

— У Маньки им и учился, — объясняю. — Так получилось. Ребёнок берёт пример с родителей. Я Франкенштейн. Я брал модели поведения у дяди Вани, Маши и Жени.

— Ты с темы не съезжай, — одёргивает Белкина. — Юль, в чём Артём сегодня был не прав? Или во всём был прав?

— Можно я скажу это Артёму наедине? — Юля прячется за меня.

Приятно. Терпеть не могу коллективные линчевания. Когда Маша с Женей садятся и в два голоса рассказывают друг другу, какой я плохой. Сразу чувствую себя… Плохо чувствую. Как будто они вместе, а я отдельно и больше им не нужен.

Как бы выразить Юльке благодарность?.. Блин, и у Белкиной не спросишь.

— Юль, как мне показать тебе, что мне приятно, что ты так делаешь? — решаю идти проторённым путём и спрашивать напрямую.

— Скажи «спасибо» и постарайся сделать то, о чём я буду тебя просить, — отвечает Юльчонок.

— Стоп! — понимаю, что меня где-то наёбывают. — Ты сейчас вешаешь на меня обязательства. Я, вообще-то, собирался пропустить твои слова мимо ушей.

— Спасибо, что честно, — улыбается Юля. — Но мне будет очень приятно, если ты меня всё-таки услышишь.

Так…

— Маш! — смотрю на Маньку. — Она сейчас мной манипулирует?

— Нет, потому что манипуляцию не закладывала. Юля не умеет, — отвечает Белкина. — Просто вы идёте по договору. Она тебе хорошо, ты ей.

— Юля, — оборачиваюсь к Юльчонку, — а давай ты что-нибудь другое придумаешь.

— Я всё сказала, — Юлька складывает руки на груди. — Ты был не прав. Мы с тобой об этом поговорим. Вдвоём.

— А я с тобой поговорю об этом сейчас, — улыбается Маша. — Скажи мне, радость моя, мы о чём договорились, когда Ирина пришла?

— Я понял, — перебиваю. — Я нарушил договор. Надо было молчать и дать говорить вам с Юлей. Я встрял. Я плохой, потому что не умею работать в команде. Я плохой, потому что не умею соблюдать договорённости. Я плохой, потому что ради сиюминутного удовольствия поржать над Ириной нарушил договорённости. Тебе это очень неприятно. Ты не можешь мне доверять. На меня нельзя положиться. Ещё что-то?

— Не, — Маша качает головой. — Ты и так наизусть всё знаешь. Может, Юля до тебя что-то донесёт. Юленька, давай поговорим. Как ты себя чувствуешь?

Ясно, меня линчевать пока отменяется, на том спасибо.

Запихиваю в рот пончик. Вкусно. Тесто мягкое и само тает во рту. Не слишком сладко, но как-то по-особому вкусно.

От пончиков тоже тепло и спокойно. Мягкие, приятно пахнут. Мне редко действительно нравится еда, но эти вне конкуренции.

Беру ещё один и слушаю, как лечат Юльчонка.

— Мне странно, — бормочет Юля. — Слишком много всего, я не успеваю понять, что я чувствую.

— Давай всё-таки поймём, — голос Маши мягкий и убаюкивающий. Люблю её слушать, когда она лечит.

— На диван идите, — подсказываю и кладу Юле подушку. Приглушаю свет, оставляю только светильник на стене.

Сажусь на пол рядом с диваном, на котором лежит Юля. Подвигаю к себе чашку с пончиками.

Вот теперь совсем хорошо. Мне вкусно, Машка убаюкивающе журчит, Юльчонок что-то отвечает.

— Есть чувство вины, — говорит, и у меня в груди сжимается.

Ладно, буду молчать. Манька разрешает вот так сидеть у неё на сеансах только если молчу.

Раньше часто приходилось лечить жертв прямо на работе. Мне нравится слушать, как Маня лечит.

— Почему ты чувствуешь себя виноватой? — спрашивает Белкина.

— Потому что я вела себя невежливо, — отвечает Юля. — Сначала мы обидели Тимофея. Он ничего плохого, наверное, не делал. Я могла бы просто уйти. Но в итоге он узнал, что мне было неприятно. И это очень невежливо.

— Ты сказала ему это в лицо? — спрашивает Маша.

Ясно. Сейчас Юлька узнает, что я генератор треша в жизни людей.

В животе камень. И? Что я чувствую?

— Нет, я не хотела говорить, — бормочет Юльчонок. — Это Артём.

— Тебе стыдно за то, что сделал Артём? — спрашивает Маша.

— Нет, — голос тише. — Просто… Это было невежливо.

— Тебе стыдно за свои чувства? — настаивает Белкина.

— Нет, мне стыдно, что я сделала это так демонстративно.

— Ты сделала? — Маша демонстративно смотрит на меня.

— Я сделал, Юль, — влезаю. — Так реально было проще. Смысл молчать о том, что чувствуешь, если можно не молчать?

— И с Ириной Викторовной ты, — признаёт Юлька.

— Я, — соглашаюсь. — Ты не при чём. Успокаивайся.

— Юль, ещё что? — настаивает Маша. — Ты чего-то боишься?

— Ничего не боюсь, — отвечает Юльчонок, и камень в животе исчезает.

Нечего Юльке бояться. Я защищаю.

Машка даёт какие-то упражнения на расслабление. Юлька дышит, и я подхватываю её дыхание. Люблю, когда Маша лечит так бережно.

Глубокий вдох ртом, выдох через нос. Почувствовать напряжение в животе.

Короткие выдохи носом. Глубоко вдохнуть через рот.

— Иди сюда, я тебя пожалею.

Маша обнимает Юлю, гладит по голове. Это телесно-ориентированная практика. Знаем.

— Каждому человеку нужно, чтобы его обняли и пожалели, — рассказывает Маша. — Представь, что ты совсем маленькая девочка. Представь, что мама тебя защищает. Напитайся этим. Молодец. Теперь ищи маму в себе. Обнимай себя, да вот так. Расскажи себе, какая ты прекрасная…

Это Манька учит Юлю самой быть для себя взрослой.

Жалко. Не взрослая. А приходится быть.

— Ну, легче? — спрашивает Маша.

— Легче, — голос Юльки бодрее. — Я поняла. Я не дура и не мягкотелая. Просто люди не умеют ценить, когда с ними общаются по-хорошему. Это не я плохая, а они не понимают и пользуются.

— Молодец, — Маша кивает. — Ты умница. Но пожестче всё-таки надо быть.

— Не хочу быть жёсткой, — возражает Юльчонок. — Я ведь могу просто не общаться с теми, кто ведёт себя грубо.

Стоп! Как это не общаться? А со мной?!

— Юль, ты куда-то не туда зашла, — влезаю. — Если человек ведёт себя плохо, его надо осадить. Побить. Поругать. А не общаться — плохая идея.

— У тебя могут быть грубые преподаватели в институте, могут быть грубые коллеги на работе, — подсказывает Маша. — Тебе придётся учиться отстаивать свои границы.

— Юльчонок, сделай, пожалуйста, чаю, — прошу, чтобы дать пример, когда границы нарушают, и Юлька потренировалась отстаивать их.

— Поставь чайник, сейчас сделаю, — отвечает Юлька.

Да ё-моё. Вот что ты будешь с ней делать?!

— Тапочки тебе не, не принести? — рявкает Маша.

— Точно, — усугубляю. — Юльчонок, за тапочками сгоняй.

Подзатыльник прилетает внезапно и ощутимо.

— Да не руками, блин, — напоминаю. Ушиблась же дуреха.

— Артём! — голос Юли твёрже, чем обычно.

— Ну Артём, — соглашаюсь.

— На меня посмотри, — голос громче и холоднее, чем я привык.

— Ну, — кошусь на неё.

— Нормально посмотри, — голос подрагивает, но поза уверенная.