Когда я переступаю порог и вижу его обнаженным на кровати, как я и просила, у меня перехватывает дыхание. Во все времена было так много скульптур и изображений обнаженных женщин, но, кроме статуи Давида, не так уж много произведений искусства с участием мужчин. Но в данный момент я искренне верю, что мужчины – самый прекрасный пол.

Я боюсь прикасаться к нему, боюсь переступить черту, которую не готова переступить, поэтому даю ему словесные указания, пока он не оказывается лежащим на идеально смятых белых простынях, вытянув ноги и вытянув большую часть руки вдоль стены в изголовье кровати.

На нем виден каждый мускул его худощавого тела, изгиб ягодиц и бугры мяса на мускулистых плечах.

– Можно мне? – спрашиваю я, протягивая руку, чтобы поправить эти длинные, красивые волосы цвета карамели, чтобы они дразнили, но не закрывали вид на все, что может предложить его тело. – Не двигайся, Рип, но, боже милостивый, ты самое прекрасное создание, которое я когда-либо видела.

Мне придется рисовать быстро, потому что это может быть неудобно, но сначала я должна сморгнуть слезы. Если я запечатлею только десятую часть того, что видят мои глаза, эта картина будет ослепительно красивой.

К тому времени, как я переношу мольберт и принадлежности в спальню и раздвигаю шторы, чтобы было лучше видно, мои слезы высохли.

Мои руки дрожат от нетерпения, когда я тянусь за кистью. Я надеюсь, что смогу запечатлеть не только то, что видят мои глаза, но и то, что чувствует мое сердце.

Рисую с увлечением, как будто мои руки мне не принадлежат, когда я добавляю краски на холст. Каждый мазок подобен миниатюрной ласке. Сам процесс рисования вызывает у меня возбуждение.

Мое мастерство, кажется, улучшилось, возможно, из-за предмета, который я рисую. Мне не нужен амулет, у меня есть Рип. Мои мазки подчеркивают каждую мышцу, контур и изгиб. Произведение искусства, которое он мне представляет, потрясающе красиво, и я не могу не восхищаться им.

Мой самый смелый ход из многих сегодняшних – это то, что я оставила его лицом ко мне. Эти великолепные льдисто-голубые глаза смотрят на меня так пристально, что моя кожа может вспыхнуть огнем. Сейчас здесь так жарко, что мы оба вспотели от предвкушения и желания.

Я отступаю на мгновение, чтобы перевести дыхание и посмотреть, как картина обретает форму. Каждое изменение цвета и фактуры оживляет шедевр, который медленно проступает на холсте, – это сам Рип.

– Свет меркнет, – мой голос печален.

– Тебе придется удвоить мой гонорар, если ты хочешь, чтобы я позировал завтра.

Я знаю, он пошутил, чтобы разрядить шокирующе напряженный момент, но его голос был таким глубоким и надтреснутым от эмоций, что только усилил впечатление.

– Ты прекрасна, – говорит он шепотом.

Наши взгляды встречаются впервые за долгие минуты. Мое сердце бешено колотится в груди. Его голос словно заклинание, и я полностью очарована. Он встает и медленно пересекает комнату, не отрывая взгляда от моих губ. Теперь я дрожу, охваченная желанием и страстной тоской.

Наконец, он кладет мою кисть на мольберт, берет мои руки в свои, подносит их к губам и запечатлевает нежный поцелуй на каждой ладони. Его губы теплые и нежные, и меня так переполняют эмоции, что я едва могу дышать.

Рип смотрит мне в глаза, больше ничего не скрывая. Я вижу, как они излучают нежность.

– Можно мне взглянуть на портрет? Я знаю, что он еще не готов. Если бы мы поменялись местами, я бы не хотел показывать его тебе, пока не закончу, пока он не станет идеальным. Но, Роуз. Я не могу больше сидеть здесь ни минуты без того, чтобы не затащить тебя к себе в постель, не позволив тебе исследовать меня не только глазами. Мне не нужно больше, чем то, что мы разделили прошлой ночью. Мне просто нужно прикоснуться к твоим губам, ощутить твой интимный вкус на своем языке.

Возбуждение пронзает меня, горячее и стремительное. Как я могу так сильно чего-то хотеть, если у меня никогда этого раньше не было, я даже не знаю, чего именно я жажду?

Я смотрю на его портрет и вижу дюжину мест, в которых мне еще предстоит разобраться. Здесь нужно больше нюансов, больше деталей. Но в целом на нем изображено нечто большее, чем просто красивый мужчина в смятой постели, который обещал так много всего – того, что я даже не уверена, что понимаю. Это показывает привязанность художника.

– Хорошо.

С колотящимся в груди сердцем я отступаю назад.

Когда он подходит к картине, мое внимание на мгновение привлекает твердая эрекция, выступающая у него на бедрах. Я могла бы пялиться на это весь день, что кажется навязчивым, поэтому я снова перевожу взгляд на его лицо только для того, чтобы обнаружить, что он заворожен картиной.

Он стоит рядом со мной, и меня окутывает тепло его тела, хотя он совсем не прикасается ко мне.

– Роуз. Это...

Он это видит. Я знаю, что он это видит. Он чувствует мою привязанность к нему в каждом мазке кисти.

Рип притягивает меня и прижимает к себе, умудряясь наклониться так, чтобы его твердый член не касался меня. Каким бы сексуальным ни был этот опыт, как бы сильно ему ни хотелось отнести меня на кровать, в данный момент портрет кажется важнее этого.

– Мы будем действовать в твоем темпе, – шепчет он мне на ухо. – Я могу ждать тебя годами, Роуз. Потому что это? Это говорит мне все, что мне нужно знать о том, что ты чувствуешь ко мне.

Я киваю. Нет смысла это отрицать. Однако мне нужно заверить его, что мы не будем ждать годами. Теперь я готова.

Роуз

Я меняю позу, прижимаясь к нему лицом, чтобы почувствовать, как его твердый член прижимается к моим бедрам. Инстинктивно я выпрямляюсь и издаю тихий стон от возбуждения, когда он пульсирует у моего клитора.

– Я не приму отказа, Рип. Ты сам это сказал. Мы ждали этого целую вечность. Мне не нужны годы. Даже еще один день. Я хочу тебя, и знаю, что ты хочешь меня.

Чтобы подчеркнуть свои слова, я просовываю руку между нашими слившимися телами и немного шарю, прежде чем обхватить его член у основания. На мгновение дрожь страха пробегает по моей спине, когда я, хоть убей, не могу представить, что что-то настолько большое проникает в меня.

Потом я думаю о своих двенадцати братьях и сестрах. Если моя мама смогла вытолкнуть из себя тринадцать детей, то я, конечно, смогу вытерпеть один твердый, толстый член. Клянусь, я приму это в себя или умру, пытаясь.

Как только Рип поднимает меня на руки, нас прерывает яростный стук во входную дверь.

– Рози! Рози! Мы знаем, что ты там!

Это, несомненно, мой отец. То, что он употребил слово «мы», наводит на мысль, что с ним один или несколько моих братьев.

Я думала, что зашла так далеко, но, услышав его голос, задрожала от страха.

– Отпусти меня, – настойчиво шепчу я. – Это может плохо кончиться.

Рип не двигается. Он крепче сжимает меня в объятиях и смотрит мне в глаза. Его взгляд мрачен и непоколебим.

– Все будет хорошо, Роуз. Никто не причинит тебе вреда, пока я здесь. Ты мне доверяешь?

Я слабо киваю. Мое сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот разорвется в груди. Рип отпускает меня и делает шаг к двери, но я в панике хватаю его за руку, отчаянно не желая отпускать его одного против моего отца и братьев.

– Ты почувствовала вкус жизни вдали от нас, – кричит мой старший брат Люк через дверь. – Пришло время вернуться, Рози.

Я чувствую, что я – это два разных человека. Здесь, в объятиях Рипа, я черпаю у него силу, но внутри меня все еще живет пятилетняя Рози, которая хочет убежать и спрятаться или, что еще хуже, сдаться.

– Уилтон Фриман попросил у меня твоей руки, хотя всем известно, что ты больше не чиста.

Услышав эти слова из уст моего отца, я вспомнила не только обо всем, что было плохого в моем детстве, но и обо всех причинах, по которым я никогда не захочу возвращаться.