– Мы веселились на праздниках: пели, пекли и украшали дом. Несмотря на то, что продюсеры толпились вокруг, нам удавалось чувствовать себя одной семьей.

Она замолкает и смотрит на меня после забавной истории о том, как ее младший брат в спешке намазал бутерброд с арахисовым маслом горячим желе из халапеньо вместо клубничного джема.

– А ты, Рип? Есть что-нибудь для меня?

Я думаю, у нее закончились счастливые истории, и она хочет сменить тему, пока на нее не нахлынули плохие воспоминания.

– Я уверен, что Нью-Йорк сильно изменился за последнее столетие, но в то время, когда я рос, я был в центре толпы нонконформистов. Оба моих родителя были художниками, которые пренебрегали правилами.

Я усмехаюсь, когда понимаю, что мое детство было полной противоположностью ее детству.

– Пока ты была занята соблюдением всех правил из-за страха наказания, мне было позволено разгуливать на свободе. Это был довольно богемный образ жизни.

Я замолкаю, раздумывая, стоит ли делиться своей глубочайшей болью. Конечно, я должен. Разве Роуз не поделилась со мной сегодня десятком своих болезненных воспоминаний?

– Я всегда был самым молодым в своей компании, – усмехнувшись, говорю я. – В моей жизни так много иронии, что теперь я самый старый человек на планете.

Я замираю на мгновение, зная, что то, что последует дальше, вызовет у нее недовольство, независимо от того, насколько сильно изменились обычаи за эти годы.

– У меня были… любовницы.

Я вглядываюсь в ее лицо. В тот момент, когда все рухнет, я попытаюсь исправить ущерб, нанесенный моими словами.

– Конечно, ты это делал. В наше время это не шокирует.

Почему я сомневался в том, что Роуз примет меня? Даже за то короткое время, что мы знакомы, я понял, что она не осудит меня.

– Я был глубоко, безумно влюблен в Изабель Дешам в течение многих лет. Она была на десять лет старше меня. Это было дико и отчаянно и продолжалось более десяти лет. Я думал, что мы будем вместе вечно. Пока она не бросила меня ради парня, едва вышедшего из подросткового возраста.

Я поглаживаю большим пальцем костяшку пальца Роуз, избегая ее взгляда.

– После этого некоторое время я жил в Нью-Йорке, но, когда у меня возникли проблемы с восстановлением самооценки, я купил этот коттедж, чтобы спрятаться на некоторое время. Теперь я понимаю, как глупо было с моей стороны следовать инструкциям на амулете. Кто мог сделать такой идиотский выбор? Мое единственное оправдание в том, что я и представить себе не мог, что заклинание сработает.

– Я так рада, что ты поделился этим со мной, Рип. Мы оба боремся со старыми демонами, но, должна признать, я так рада, что ты здесь.

Роуз поворачивается на своем сиденье, давая понять, что хочет, чтобы я посмотрел на нее. Ее блестящие зеленые глаза сияют. Она облизывает губы и закрывает веки, всем своим видом давая понять, что готова к поцелую.

Я пообещал себе, что не буду торопиться. Я не собираюсь поддаваться на ее сигналы, говорящие об обратном. В глубине души я чувствую, что есть неправильный и правильный способы ухаживать за Роуз Беннетт. Я хочу сделать это правильно. Это будет еще более захватывающе, когда мы наконец будем вместе.

Вместо того, чтобы последовать ее молчаливому приглашению, я одним пальцем поворачиваю ее лицо к себе. Невозможно не заметить разочарование и тоску на ее лице.

– Завтра мы найдем время для твоего первого урока рисования. Я поделюсь с тобой всеми своими художественными секретами.

Роуз

Мой мир перевернулся с ног на голову с тех пор, как я вошла в ту крошечную потайную комнату и обнаружила Рипа в этой кровати. Во-первых, я почти не спала, потому что все, что я могу, это думать о нем. Во-вторых, кажется, что все внутри меня меняется.

Мое желание оставаться изолированным от всего и вся изменилось. Не то чтобы я хотела быть самым общительным человеком в мире, но я не хочу отталкивать Рипа.

С другой стороны, в прошлом у меня никогда ни к кому не было сексуального влечения. Я не могу сказать этого сейчас. Каждый раз, когда я нахожусь в одной комнате с Рипом – а иногда и нет, – все, о чем я могу думать, это о наших поцелуях и настойчивом ритме желания, бьющемся у меня между ног. Это напоминает мне о том, что я вполне способна испытывать все те порочные, запрещенные эмоции, о которых предупреждал меня мой культ.

– Проснись и пой! – кричит он из другой комнаты. – То, что я рос с родителями, которые работали по расписанию, сделало меня очень самостоятельным. Омлет или жаркое?

– Омлет. С сыром.

Час спустя мы ели яичницу-болтунью, тосты и кофе, под аккомпанемент признания Рипа.

– Ладно, может, ты и права. Это не так вкусно, как напитки, которые мы покупали в «Sip and Smile». Что бы они вчера ни добавляли в свой кофе, оно было чертовски вкусным. Мне нужно узнать их секрет.

Он нервно смотрит на меня, словно проверяя, не смертельно ли он оскорбил меня мягким ругательством, которое звучит в половине телевизионных программ.

– Я больше не живу в секте, Рип. Это прекрасно – будь самим собой в моем присутствии. Теперь, насколько я помню, кто-то обещал раскрыть все свои секреты.

Я намазывая корочку своего тоста клубничным джемом.

– Расскажи мне о своем творчестве.

Он выпрямляется и расправляет плечи, очевидно, чувствуя прилив счастья и гордости за мой интерес.

– Я рисую с детства. Было бы странно, если бы я этого не делал, поскольку не только мои родители были художниками, но и у нас дома в Гринвич-Виллидж было много творческих людей, как в самом доме, так и за его пределами.

Задаваясь вопросом, не слышала ли я о ком-нибудь из них, я не могу удержаться, чтобы не прервать его.

– Кто?

Он пожимает плечами.

– Я не знаю, стал ли кто-нибудь из них знаменитым. Фанни Голд? Малкольм Ричмонд? Альберт Бирштадт?

– Кажется, я слышала о Бирштадте, – уклоняюсь я от ответа, мне не терпится поискать их все в «Гугл», как только представится возможность.

– Он был одним из лучших. К тому же он был хорошим человеком. У меня были способности к определенным техникам, но только в последние несколько месяцев, прежде чем я поддался соблазну амулета, я добился успеха.

Он кажется погруженным в свои мысли, когда рассматривает несколько своих картин. Думаю, нет ничего удивительного в том, что те, которым он уделяет больше всего внимания, я считаю самыми впечатляющими.

– Только когда я нашел этот волшебный амулет, я начал оттачивать свое мастерство. Он дал мне способность видеть красоту в том, что другие могут не заметить.

– Я не понимаю.

– Это трудно объяснить, но, когда я ношу амулет, цвета становятся более яркими, а формы – более четкими. Я могу видеть внутреннюю красоту вещей и запечатлевать ее на холсте.

– Это удивительно. Иногда я мечтала о волшебстве. Я могу видеть все так живо в своем воображении, но исполнение может быть недостаточным.

– Судя по тому, чем ты поделилась со мной, твоя креативность подавлялась всю твою жизнь. Ты только сейчас начинаешь осознавать себя. Возможно, все, что тебе нужно, – это разрешение изложить свои идеи на бумаге, а также вдохновение и немного репетиторства.

Рип одаривает меня сногсшибательной улыбкой, которая вселяет в меня уверенность. Через несколько минут мы оба устраиваемся на заднем дворе, наши принадлежности для рисования разложены на уличном столике рядом с мольбертом, который мы вытащили. Солнце освещает нас, и я надеюсь, что день обещает быть чудесным.

– Ты бы хотела надеть этот амулет? Посмотрим, поможет ли он тебе взглянуть на вещи по-другому?

Он не снимал амулет с кожаной полоски на шее с тех пор, как показал его мне сразу после нашей встречи. Как только я закончила осмотр, он надел его обратно. Рип без колебаний снял его и протянул мне.

Вместо того, чтобы принять его, я отступаю назад.