Они хотели её. Не так, как хотели те, в переулке, — не как мясо. Иначе. Глубже. Страннее.

Она ещё не знала, что это значит. Но что-то подсказывало: её жизнь только начинается.

Чёрный джип вёз её в ночь. Москва проплывала за тонированными стёклами — огни, вывески, ларьки, люди, которым не было до неё дела. Марта сидела на заднем сиденье, зажатая между двумя амбалами в спортивных костюмах. Смотрела в окно и думала: «Бабушка, ты видишь? Я попала в ад. Но в этом аду меня не убили. Меня... выбрали. Зачем?» В тёмном стекле отражалась девушка — маленькая, бледная, с огромными глазами и спутанными волосами. Она смотрела на себя и не узнавала. Но что-то в этом отражении было новое. Что-то, чего не было раньше. Она была нужна. Двум сразу.

Она ещё не знала, что ад бывает разным. Что в этом аду она встретит не одного монстра, а двух. И что эти двое станут для неё всем.

Но это будет потом.

А пока — ночь, джип, чужой город и впереди — неизвестность.

Москва, октябрь 1994

Джип остановился возле высотного дома на Котельнической набережной Таких Марта не видела даже по телевизору — сталинские высотки, мрачные и величественные, с башенками, шпилями и тяжёлыми, внушающими трепет фасадами. Внутри пахло дорогим лифтом — кожей, деревом и ещё чем-то неуловимо чужим, столичным, недоступным.

Её завели в квартиру на тринадцатом этаже и просто оставили. Дверь захлопнулась с тем особенным, металлическим звуком, какой бывает только у очень дорогих, очень надёжных замков. Марта стояла в прихожей и не могла двинуться с места.

Квартира была огромной. Такой огромной, что в ней можно было заблудиться. Высокие потолки, лепнина, тяжёлые портьеры на окнах — и одновременно бардак, запустение, следы мужского, холостяцкого быта, в котором женщины не было давно, а может, и никогда.

Дорогая итальянская плитка на полу, но в углах — пыль и окурки. Кожаный диван, но на нём — гора несвежей одежды, брошенной как попало. Огромный японский телевизор «Sony» с видеомагнитофоном, а на журнальном столике пустые бутылки из-под коньяка, немытая посуда, пепельница, полная бычков. Марта медленно прошла в комнату, стараясь ступать бесшумно, будто боялась разбудить зверя. Пальто её, старое, промокшее под начинающимся дождём, противно липло к телу. Волосы, так и не приведённые в порядок после подвала, падали на лицо спутанными прядями. Она чувствовала себя грязной, жалкой, чужой в этом холодном великолепии.

Пахло табаком, перегаром и ещё чем-то тяжёлым, мужским, въевшимся в стены за долгие годы.

На стене висела огромная картина — девушка с веслом, какие висели во всех советских санаториях, неуклюжая, безвкусная, но почему-то трогательная в своей старомодности. Дорогая мебель соседствовала с дешёвыми постерами «Комбинации» и «Ласкового мая» — видимо, кто-то из обитателей пытался привнести сюда уют, но бросил это дело на полпути.

Это было жильё людей, у которых были деньги, но не было дома. Марта села на краешек стула на кухне (кухня тоже была роскошной — итальянский гарнитур, но плита в жиру, раковина завалена грязной посудой, холодильник, судя по звуку, работал с натугой, как старый трактор). Она обхватила себя руками и стала ждать.

Ждать — это она умела. Бабушка научила: «Ждать, внучка, тоже труд. Иногда самый тяжёлый».

Часы на стене показывали одиннадцать вечера, потом двенадцать, потом час ночи. Марта то проваливалась в дремоту, уронив голову на сложенные на столе руки, то вздрагивала от каждого звука в подьезде — шагов, шума лифта, далёких голосов.

Она не знала, чего ждать. Не знала, вернутся ли те двое сегодня. Не знала, зачем они её сюда привезли. Не знала, что будет завтра.

В тёмном стекле окна, за которым мерцали огни Москвы, отражалась маленькая фигурка в старом пальто. Марта смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Кто эта девушка? Что она здесь делает? Почему она не бежит, не кричит, не бьётся в истерике?

Потому что бежать некуда. Кричать бесполезно. А истерика — роскошь, которую она не может себе позволить. Бабушка не простила бы.

Они вернулись около двух ночи.

Сначала Марта услышала шаги в коридоре — двое, разные. Один — тяжёлый, уверенный, хозяйский. Второй — более лёгкий, быстрый, нервный.

Потом голоса — неразборчивые, приглушённые расстоянием. Потом тишина. А потом в дверном проёме кухни возникли они оба.

Борис — огромный, уставший, злой. Кожаная куртка расстёгнута, под ней — рубашка, мятая, с пятнами (кровь? грязь? — Марта не решилась вглядываться).

Лицо осунувшееся, под глазами тени, но взгляд по-прежнему тяжёлый, как кувалда. Андрей за его плечом, чуть сбоку. Тонкий, гибкий, в очках, которые блеснули, поймав свет. На нём была простая водолазка, испачканная чем-то тёмным на рукаве, и старые джинсы. Но в нём не было той звериной усталости, что в Борисе. Он смотрел на Марту с интересом — живым, тёплым, почти человеческим. Борис прошёл к столу, сел тяжело, заскрипев стулом. Достал пачку «Примы», закурил прямо на кухне, бросив пепел в раковину. Андрей остался стоять в дверях, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди.

— Ну что, Марта из Кимр, Досиделась?

сказал Борис, выпуская дым в потолок.

Она молчала, глядя на него во все глаза.

Ты есть хочешь? — спросил Андрей неожиданно мягко. — Мы тут... замотались. А ты, наверное, с самого утра не ела?

Марта кивнула — осторожно, боясь, что это ловушка.

Андрей подошёл к холодильнику, открыл. Внутри было пусто — пара банок пива, плавленый сырок «Дружба», засохшая колбаса и почему-то банка с солёными огурцами.

Ну, извини, — усмехнулся он. — Холостяцкий быт. Не ждали гостей. Она не гостья, — отрезал Борис. — Она... своя теперь.

Своя. Это слово упало в тишину кухни, как камень в воду. Марта почувствовала, как по спине пробежал холодок. Своя — это как? Вещь? Рабыня? Или что-то другое?

Андрей, словно прочитав её мысли, подошёл ближе, присел на корточки рядом с её стулом, заглянул в лицо.

— Ты не бойся, — сказал он тихо. — Мы правда не враги. Так получилось... что ты нам нужна. Обоим.

— Зачем? — вырвалось у Марты.

Андрей и Борис переглянулись. В этом взгляде было что-то, чего Марта не поняла, но почувствовала кожей — долгая привычка, полное доверие, общая тайна.

— Потом объясним, — сказал Борис. — Всему своё время. А пока... мойся, жри, спи. Завтра разговор будет. Он достал из кармана куртки пачку денег, бросил на стол.

Это на первое время. Завтра сходишь в магазин, купишь жратвы нормальной. И себе шмотки какие — а то ходишь, как чучело.

Чучело. Марта опустила глаза на своё пальто — действительно, чучело. Старое, вытертое, с облезлым воротником. Под ним — кофта, которую бабушка связала ещё пять лет назад, и юбка, перешитая из бабушкиной. Она вдруг остро почувствовала, как нелепо, как жалко она выглядит рядом с этой роскошью, с этими людьми, у которых деньги на стол бросают пачками. Андрей, словно уловив её состояние, мягко коснулся её плеча. Ты красивая, — сказал он просто. — Одежда не важна. Но если хочешь купим всё, что надо. Борис хмыкнул — то ли одобрительно, то ли насмешливо. Иди, — сказал он. — Вон там ванная. Полотенца в шкафу. Всё найдёшь. Марта встала, на негнущихся ногах пошла в указанном направлении. В дверях обернулась.

Они сидели на кухне вдвоём — Борис с сигаретой, Андрей с чашкой остывшего чая. И смотрели на неё. В их взглядах не было угрозы. Было что-то другое — странное, тёплое, пугающее своей неожиданностью. Она нужна им. Обоим. Но зачем?

Ответа не было.

Ванная была огромной — белый кафель, дорогая сантехника, зеркало во всю стену. Марта разделась и долго смотрела на себя в это зеркало. Из отражения на неё смотрела девушка — худая, почти прозрачная, с выступающими ключицами и тонкими, как спички, руками. Грудь — маленькая, девичья, которую она всегда стеснялась. Живот — плоский, с выступающими рёбрами. Бёдра — узкие, мальчишеские. Вся она была какая-то недоделанная, недовоплощённая, будто природа не успела долепить её до конца.