— Садитесь, — буркнул он, не оборачиваясь. — Сейчас готово.

Марта и Андрей сели за стол, глядя, как огромный, страшный человек колдует над блинами. Это было так трогательно, что хотелось смеяться и плакать одновременно. Борис поставил перед ними тарелку с горой блинов, сел сам, налил всем чаю.

— Ешьте, — сказал он. — Разговор будет долгий.

Они ели молча. Блины были... своеобразные. Местами подгоревшие, местами сыроватые. Но Марте они казались самыми вкусными в мире. Когда с едой было покончено, Борис отодвинул тарелку, посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом.

Сегодня последний урок, — сказал он.

— Самый главный.

Я знаю, — кивнула Марта.

Ты понимаешь, что будет потом?

Понимаю.

Что скажешь?

Марта перевела взгляд с Бориса на Андрея, с Андрея на Бориса. Собралась с духом.

— Я хочу этого, — сказала она твёрдо. — Я хочу вас. Обоих. Не потому, что деваться некуда. Не потому, что вы меня спасли. А потому что... потому что вы

мои. Я это чувствую. Всем сердцем.

Борис и Андрей переглянулись. В этом взгляде было всё: годы вместе, общая боль, общая надежда — и теперь общая любовь.

— Мы не умеем быть нежными,

— Мы умеемтолько воевать. Но с тобой….. мы научимся. Обещаем. сказал Борис хрипло.

Я знаю, — улыбнулась Марта. — Я уже видела.

Тогда последний вопрос, — сказал Андрей. — Ты готова стать нашей? По-настоящему? Без оглядки назад?

Марта встала, подошла к ним, взяла за руки — обоих сразу.

Готова, — сказала она.

Я ваша. С первого дня. Просто вы не спрашивали.

Борис притянул её к себе, поцеловал — долго, глубоко, отдавая всю нежность, на которую был способен. Андрей обнял со спины, целовал плечи, шею, зарывался лицом в волосы. Сегодня ночью, — прошептал он. — Сегодня ночью ты станешь нашей полностью.

— Я уже ваша, — повторила Марта. — Но да. Сегодня ночью. Вместе. Остаток дня прошёл в странном, тягучем ожидании.

Марта ходила по квартире, трогала вещи, смотрела в окно, гладила шубу, подаренную Борисом. Андрей рисовал — сделал несколько набросков, всё её портреты. Борис куда-то уезжал, вернулся с цветами — огромным букетом роз, от которого у Марты перехватило дыхание.

— Это тебе, — сказал он, протягивая букет. — К ночи.

Она взяла цветы, прижала к груди, поцеловала его в щёку.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё.

Вечером они ужинали втроём при свечах. Борис открыл бутылку вина хорошего, французского, сказал, для особого случая. Андрей включил музыку какой-то старый джаз, тихий, тягучий. — За нас, — сказал Борис, поднимая бокал.

За нас, — эхом отозвались Андрей и Марта.

Они пили вино, ели, говорили о пустяках. Но воздух между ними звенел от напряжения — тёплого, желанного, долгожданного.

Когда часы пробили одиннадцать, Борис встал, протянул Марте руку. — Пойдём, — сказал он.

Она взяла его руку, взяла руку Андрея, и они втроём пошли в спальню — ту самую, большую, где ещё никто не спал, потому что она была для особого случая.

Для этого.

Марта стояла посреди комнаты, а они раздевали её — медленно, благоговейно, как раздевают самую дорогую вещь в мире. Борис расстёгивал пуговицы на её блузке, Андрей развязывал пояс халата. Каждое движение было исполнено нежности, каждое касание — обещанием.

Какая ты красивая, прошептал Андрей, когда она осталась обнажённой.

— Самая красивая, — подтвердил Борис.

Они разделись сами — быстро, но без суеты, и Марта впервые увидела их обоих. Борис — огромный, мощный, со шрамами на груди и плечах, с татуировками, рассказывающими его историю. Андрей — тонкий, жилистый, с длинными руками и въевшейся в пальцы краской, с россыпью веснушек на плечах. Два таких разных тела. Две таких разных любви.

Ложись, — сказал Борис.

Она легла на широкую кровать, и они легли рядом — по бокам, как тогда, на уроке. Но теперь всё было по-настоящему.

— Не бойся, — прошептал Андрей. — Мы всё будем делать медленно. Ты скажешь, если что-то не так.

— Я не боюсь, — ответила Марта.

— Я хочу.

И они начали.

Москва, ноябрь 1994

Она лежала между ними, и мир сузился до двух дыханий — одного слева, одного справа, до двух сердец, бившихся где-то рядом с её собственным. Где-то за окнами огромного города продолжалась жизнь — шумели машины, спешили куда-то люди, зажигались и гасли огни, — но здесь, в этой комнате, время остановилось, растеклось тягучим мёдом, подчиняясь только ритму их тел и дыханий.

Сначала были только руки. Марта уже знала их — тяжёлые ладони Бориса с мозолями и шрамами, тонкие пальцы Андрея с въевшейся под ногти краской. Но сейчас они касались иначе. Не учили, не показывали, не объясняли — просто любили. Просто дарили тепло, которого ей так не хватало всю жизнь. Борис гладил её лицо — грубо, неуклюже, но с такой осторожностью, будто она была сделана из самого хрупкого стекла. Его пальцы путались в её волосах, зарывались в них, гладили за ушами, спускались по шее к плечам, оставляя за собой дорожки жара. Он всё время замирал, будто спрашивая взглядом: «Можно ещё? Ты не против? Я не делаю больно?» — и она отвечала ему тихим вздохом, лёгким движением навстречу. Андрей целовал её спину — каждый позвонок, каждую родинку, каждую ложбинку. Его губы были тёплыми, чуть влажными, и от каждого прикосновения по коже бежали мурашки, собираясь где-то внизу живота томительным, сладким комком. Он шептал что-то неразборчивое — может быть, стихи, может быть, просто слова любви на том языке, который понимают только влюблённые.

Марта закрыла глаза и просто чувствовала.

Двое. Два разных ритма, два разных дыхания, два разных способа любить. И она — между ними, принимающая обоих, принадлежащая обоим, но при этом остающаяся собой — той самой Мартой из Кимр, которую бабушка учила терпению и молитве.

— Хорошо? — спросил Борис хрипло, и в этом коротком слове было столько надежды, столько страха сделать ей больно, что у неё защипало в глазах. — Очень, — выдохнула она, поворачивая голову и целуя его ладонь. Очень хорошо.

— Не бойся, — прошептал Андрей ей в затылок, и его дыхание обожгло кожу. — Мы здесь. Мы рядом. Мы всегда будем рядом.

Она не боялась. Впервые в жизни не боялась ничего — ни завтрашнего дня, ни этих двоих, ни своих собственных чувств, которые распускались в груди, как те цветы, что когда-то нарисовал на её теле Андрей. Время текло иначе — то останавливалось вовсе, замирая в долгих поцелуях и нежных касаниях, то ускорялось, когда её тело само, без спроса, начинало двигаться в такт их рукам и губам. Она потеряла счёт минутам и часам, да и не нужен был ей этот счёт. Были только они — двое, ставшие для неё целым миром, двумя половинками одного дома, в котором ей наконец-то нашлось место.

Их руки встречались на её теле, переплетались, сменяли друг друга. Грубые пальцы Бориса и нежные — Андрея, тяжёлое дыхание одного и лёгкие выдохи другого, жадные поцелуи и бережные, почти благоговейные прикосновения. Всё это смешивалось в единую симфонию, и Марта была одновременно и дирижером, и инструментом, и самой музыкой.

Когда наступил тот самый момент момент полного доверия, полной отдачи, момент, когда она перестала быть просто Мартой, а стала частью чего-то большего, частью их общей вселенной, — она не закричала. Она заплакала Тихо, беззвучно, счастливыми слезами, которые сами катились из глаз, сбегали по вискам и терялись в волосах. Борис замер, испуганно глядя на нее, и в его светлых глазах мелькнула такая паника, что Марта едва не рассмеялась сквозь слёзы:

Что? Больно? Я сделал что-то не так? Скажи, я сейчас...

Нет, — прошептала она, перебивая его, и взяла его лицо в ладони. — Нет, милый. Всё так. Всё правильно. Всё идеально. Просто... я никогда не думала, что буду такой счастливой. Никогда не знала, что так бывает. Андрей обнял её со спины, прижал к себе, поцеловал в плечо, и она почувствовала, что его щека мокрая — он тоже плакал, пряча слёзы в её коже.