ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

ВНИМАНИЕ!

Данная книга содержит сцены, которые могут показаться шокирующими или неприемлемыми для неподготовленного читателя:

Откровенные эротические сцены (18+)

Сцены физического и психологического насилия

Нецензурную лексику (в соответствии с эпохой и образами героев) Описание криминальной субкультуры России 1990-х годов

Нетрадиционную модель семейных отношений

Книга предназначена исключительно для лиц старше 18 лет. Все персонажи и события являются вымышленными. Любое совпадение с реальными людьми, живыми или мёртвыми, случайно. Автор не пропагандирует насилие, наркотики, криминальный образ жизни или какие-либо модели отношений, а лишь исследует человеческую природу в экстремальных обстоятельствах.

Если вы чувствительны к перечисленным темам — пожалуйста, воздержитесь от чтения.

От автора

Эта история началась с разговоров.

С разговоров с людьми, пережившими девяностые. Не с теми, кто мелькал в криминальных сводках и чьи имена гремели на всю страну, — с простыми людьми, которые просто пытались выжить в эпоху, когда всё вокруг рушилось и менялось местами. Вчерашние инженеры становились бандитами, учительницы

— валютными проститутками, а дети подъездов — киллерами. Понятия «друг» и «враг» менялись каждую неделю, и единственным островком стабильности оставался дом — если он был. Я слушала эти истории и думала: а что происходит с любовью, когда мир сошёл с ума? Когда завтра может не наступить, а единственное, что у тебя есть, — это сегодня, сейчас, этот человек рядом?

Мне хотелось исследовать не просто любовный треугольник, а нечто большее: как двое мужчин — таких разных, таких сломленных, таких одиноких — могут стать друг для друга братьями, а для одной женщины — домом. И как эта женщина, выросшая в строгих деревенских традициях, с бабушкиными понятиями о «стыде» и «грехе», учится доверять своему телу, принимать удовольствие и любить — без оглядки, без страха, без стыда.

Девяностые закончились. Но вопросы, которые они поставили перед каждым из нас, — остались. Что такое семья? Что такое любовь? Что такое верность? И можно ли быть верным двоим, если они — твои, а ты — их?

Я не даю готовых ответов. Я просто рассказываю историю. Историю о том, как в подвале, пахнущем сыростью и страхом, может родиться надежда. Как две пары рук — грубых и нежных — могут стать опорой Как маленькая, замёрзшая птичка из Кимр может стать тем светом, который согреет двоих волков.

Если после прочтения этой книги ты хоть на минуту задумаешься о том, что любовь бывает разной, а счастье — многоликим, значит, я писала её не зря.

С верой в лучшее, Ирина Серебрянская.

Москва, осень 1994 года

Город пах бензином, жареной картошкой из ларьков и деньгами — этими новыми, хрустящими, еще пахнущими типографской краской купюрами, которые меняли на «шестисотые» «Мерседесы» и малиновые пиджаки с такой лёгкостью, будто речь шла не о состояниях, а о мелочи на мороженое. Деньги тогда пахли потом, кровью и надеждой — странной, пьянящей смесью, от которой кружилась голова у целого поколения. По ночам стреляли. Редко, но метко — так, что к утру трупы увозили чёрные «воронки», а город просыпался с тем же запахом: бензина, шаурмы и всё той же надежды, которая, как известно, умирает последней. В этом городе можно было исчезнуть за один вечер. Или найтись. Или найти то, чего не искал, — судьбу, любовь, смерть — всё сразу, в одном флаконе, завёрнутом в шуршащую обёртку девяностых. Она приехала на Курский вокзал с маленьким чемоданом — дерматиновым, ещё бабушкиным, с оторванной ручкой, перемотанной синей изолентой. И с верой. С той самой верой, которую не купишь ни за какие деньги. Кто она была? Девятнадцать лет, сто пятьдесят два сантиметра роста, сорок семь килограммов веса — вместе с одеждой и этим дурацким чемоданом.

Маленькая, хрупкая, почти невесомая — таких называют «былинками», «тростинками», «не от мира сего». Волосы — тёмно-русые, почти пепельные, заплетённые в косу такой длины, что кончик её касался поясницы. Коса была уложена венцом вокруг головы — по-деревенски, по-бабушкиному обычаю, — и от этого лицо её казалось ещё меньше, ещё беззащитней, похожим на иконописный ЛиК. Глаза. О них стоило сказать особо. Большие, серо-голубые, с такими длинными ресницами, что они отбрасывали тень на верхнюю часть щёк, — глаза эти смотрели на мир с выражением постоянного, затаённого удивления. Казалось, она всё время ждёт чего-то — то ли чуда, то ли подвоха, то ли просто не может привыкнуть к тому, что мир так велик, так шумен, так страшен. В глубине этих глаз, если присмотреться, можно было разглядеть что-то ещё твёрдость. Тонкую, как волосок, но несгибаемую.

Кожа её была бледной — не городской болезненной бледностью, а той особой, молочной белизной, какая бывает у людей, выросших на реке, в тени

старых ив, под северным, нежарким солнцем. На скулах — редкие веснушки, почти незаметные, появляющиеся только весной и сходящие к осени.

Руки. Маленькие, с тонкими пальцами, но с ранними мозолями — следами работы в огороде, стирки, ухода за лежачей бабушкой. Эти руки умели всё: месить тесто, полоть грядки, перевязывать раны, держать иконку, когда бабушка читала молитвы. Они были созданы для нежности, но жизнь уже успела научить их терпению. Она не была красавицей в привычном смысле — не той яркой, броской красотой, от которой у мужиков перехватывает дыхание. Но в ней было что-то другое: порода. Та самая внутренняя порода, которая не зависит от одежды, косметики или манер. Её нельзя было не заметить — даже в толпе, даже в грязи, даже в том убогом одеянии, в котором она приехала: старенькое пальто не по размеру, вязаная шапка, стоптанные сапоги. Она была похожа на птицу. На ту самую птицу, которую кто-то поймал и посадил в клетку. Но птица эта всё равно смотрела на небо.

Она ещё не знала, что Бог иногда отвечает очень странно — посылая не ангелов, а монстров. И что монстры эти могут оказаться ближе, чем ангелы. Его звали Борис. Для своих — просто Котёл. Для врагов — смерть. А третьего она встретила в лифте. У него были руки в краске и глаза, которые видели то, чего не видел никто: красоту там, где остальные видели только грязь.

Эта история началась с выстрела. А закончилась — любовью.

Или наоборот. В те времена уже никто не понимал, где начало, а где конец.

Кимры, октябрь 1994

Дом, в котором Марта прожила девятнадцать лет, стоял на окраине Кимр, приткнувшись к косогору так, будто боялся свалиться в Волгу. Деревянный, с резными наличниками, которые бабушка каждую весну подкрашивала голубеньким — той самой краской, что оставалась ещё от деда, — он пах деревом, старыми половицами и пирогами. В этом доме она родилась, в этом доме выросла, и казалось — в нём же и умрёт, когда придёт срок. Но сроки, как известно, пишутся не нами.

В девятнадцать лет она была той самой «девкой на выданье», про которую деревенские бабы говорили: «Хороша, да больно тиха. С такой не пропадёшь, но и не разгуляешься». Тихая — это было главное слово про Марту. Тихая, незаметная, умеющая сидеть в углу и не отсвечивать. Бабушка воспитала: «Не высовывайся, девка, скромность красоту красит».

А красота в ней была. Особая — неброская, северная, волжская. Такие лица писали старые мастера на иконах: овал мягкий, чуть удлинённый книзу, нос тонкий, с лёгкой горбинкой, губы — не пухлые, но чётко очерченные, с припухлостью, которая появлялась, когда она волновалась или плакала. Главное же — глаза. Большие, серо-голубые, обрамлённые длинными, чуть рыжеватыми на кончиках ресницами. В них была глубина — не та, что бросается в глаза сразу, а та, в которую надо вглядеться, чтобы увидеть.