Они оба. Всё время. Рядом.

И вдруг — как молния, как озарение — она поняла.

Она хотела их.

Не просто «быть с ними», не просто «жить у них», не просто чувствовать себя в безопасности. Она хотела — физически, телесно, до дрожи в коленях чтобы они касались её. Оба. Одновременно. По-разному. Чтобы Борис брал — сильно, надёжно, собственнически. Чтобы Андрей гладил — нежно, изучающе, благоговейно.

Марта села на кровати, обхватив колени руками. Сердце колотилось где-то в горле.

— Господи, — прошептала она в темноту. — Что со мной?

Она никогда не думала о мужчинах так. В Кимрах были парни, которые заглядывались на неё, были даже двое, что провожали до дома, но она не позволяла себе даже мыслей о близости. Бабушка говорила: «Это только для мужа, после свадьбы, с молитвой и благословением».

Но здесь не было ни мужа, ни свадьбы, ни благословения. Здесь были двое. И они смотрели на неё так, что внутри всё переворачивалось. Она встала, накинула халат, вышла в коридор. Сама не зная зачем. Ноги несли её — к двери, за которой была кухня, где они часто сидели по ночам, пили чай, разговаривали.

Она замерла на пороге.

Они были там. Оба.

Борис сидел за столом, курил в форточку. Андрей стоял у окна, глядя на падающий снег. Они о чём-то тихо говорили — и при её появлении замолчали. Марта? — Андрей обернулся первый. — Ты чего не спишь?

Не спится, — сказала она. Голос дрожал… Что случилось? — Борис подошёл ближе, вглядываясь в её лицо. — Ты бледная. Кто-то обидел?

Нет, — покачала она головой. — Никто не обидел. Я... я не знаю, как сказать.

— Сядь, Андрей подвинул стул. — Чай будешь?

Она кивнула, села. Руки дрожали, и она спрятала их под стол, чтобы они не видели.

Андрей налил чай, поставил перед ней чашку. Борис сел напротив, смотрел своим тяжёлым, немигающим взглядом.

— Говори, — сказал он. — Мы слушаем.

Марта смотрела в чашку, собираясь с духом. Потом подняла глаза сначала на Андрея, потом на Бориса.

— Я вас хочу, — сказала она. Просто, прямо, без прикрас.

Повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Борис медленно откинулся на спинку стула. Андрей замер с чайником в руках.

Что? — переспросил Борис хрипло.

Я хочу вас, — повторила Марта. — Обоих. Не как братьев, не как защитников. Как мужчин. Я хочу, чтобы вы касались меня. Чтобы вы... были со мной. Вместе. Ты понимаешь, что говоришь? — Андрей поставил чайник, подошёл ближе. — Ты понимаешь, что это значит?

Понимаю, — твёрдо сказала Марта. — Я думала об этом. Всю ночь

думала. И поняла: я хочу этого. Хочу вас. Не боюсь. Ну... почти не боюсь. Борис провёл рукой по лицу — жест усталости, растерянности. Марта, — сказал он. — Ты... ты не знаешь нас. Ты не знаешь, что мы за люди. Мы звери. У нас руки в крови. Мы не умеем любить, мы умеем только брать. А ты попробуй, — тихо сказала она. — Попробуй по-другому. Я не боюсь твоих рук.

Она встала, подошла к нему. Взяла его руку — большую, тяжёлую, в шрамах и татуировках — и приложила к своей щеке.

— Чувствуешь? — прошептала она. — Я живая. Я тёплая. Я хочу тебя. Не бойся.

Борис смотрел на неё, и в глазах его было что-то, чего она никогда не видела — почти паника. Он не знал, что делать с этой нежностью. Андрей подошёл сзади, положил руки ей на плечи.

— Ты уверена? — спросил он. — Если мы начнём — обратной дороги не будет. Ты станешь нашей. По-настоящему.

Я уже ваша, — ответила Марта. — С того самого дня, как вы не убили меня в подвале. Я просто не знала этого. А теперь знаю.

Она повернулась к Андрею, взяла его руку, поцеловала пальцы — те самые, в краске.

— Научите меня, — попросила она. — Всему, что я не знаю. Всему, что умеете вы. Я хочу быть с вами. По-настоящему.

Борис и Андрей переглянулись поверх её головы. В этом взгляде было всё: годы вместе, общая боль, общая надежда — и теперь, общая любовь.

Будет нелегко, — сказал Андрей.

Мы будем учить тебя медленно.

Осторожно. Чтобы не напугать, не сломать.

— Я не сломаюсь, — твёрдо сказала Марта. — Я сильная. Знаем, — усмехнулся Борис. — Мы видели. Он встал, притянул её к себе

Поцеловал в макушку, осторожно, будто она стеклянная.

Тогда завтра и начнём, — сказал он. — А сейчас — спать. Тебе нужно отдыхать.

А вы? — спросила она.

А мы будем рядом, — ответил Андрей. — Всегда.

Они отвели её в комнату, укрыли одеялом, как ребёнка. Борис поцеловал в лоб — неуклюже, но нежно. Андрей — в щёку.

— Спи, — сказали они оба.

И вышли.

Марта лежала в темноте и улыбалась. Впервые в жизни она знала точно, чего хочет. И знала, что получит это.

Она заснула быстро и спокойно — впервые за много дней без снов, без страха, без одиночества.

А на кухне двое мужчин пили остывший чай и молчали. Думали об одном и том же.

Получится? — спросил наконец Борис.

Должно, — ответил Андрей. — Ради такого стоит постараться.

Тогда с завтрашнего дня — начинаем.

Начинаем.

За окном всё так же падал снег — крупный, пушистый, обещающий.

Та же ночь, после того как Марта ушла спать

Борис и Андрей остались на кухне вдвоём.

Чай давно остыл, коньяк в рюмках стоял нетронутым. Они молчали, каждый думал о своём. За окном всё так же падал снег — крупный, пушистый, укрывающий Москву белым, чистым покрывалом.

— Ты видел её глаза? — нарушил тишину Андрей. — Когда она сказала: «Я вас хочу». Она не врала.

Я знаю, — глухо ответил Борис. — Она вообще врать не умеет. Это в ней….. главное.

— И что нам с этим делать?

Борис усмехнулся — невесело, горько:

— Ты у нас умный. Ты и предлагай.

Андрей откинулся на спинку стула, снял очки, потёр переносицу. Жест усталости, привычный, многолетний.

Она не знает ничего, — начал он. — Совсем. Ты видел, как она реагирует, когда мы просто касаемся её плеча? Вздрагивает. Не от страха — от неожиданности. Её никто никогда не трогал просто так. Не ласкал. Не гладил.

— У неё бабка была, — напомнил Борис.

Бабка — это не то. Бабка — это забота, тепло, но не... не это. Не женское. Понимаешь?

— Понимаю.

Она не знает своего тела, — продолжал Андрей. — Не знает, что можно хотеть. Что можно получать удовольствие. Что можно просить. Ей внушили: стыдно, грешно, только для мужа и только чтобы детей рожать. А мы — МЫ можем развнушить.

— Развнушить, — повторил Борис. — Слово-то какое придумал.

Другого нет. Мы должны научить её доверять. Себе сначала. Потом нам. Это не быстро.

— Сколько? Сколько потребуется. Неделя, две, месяц. Она сама покажет, когда будет готова.

Борис налил коньяк, выпил залпом.

— Я не умею, — сказал он вдруг. — Я только брать умею. Грубо, сильно, быстро. А тут... надо по-другому. Не сломать.

— Я знаю, — мягко сказал Андрей. — Потому я буду первым. В смысле — учителем. Я буду показывать ей, что прикосновения могут быть нежными. Что тело — это не стыдно. А ты... ты будешь рядом. Смотреть, учиться. И когда она будет готова к тебе — ты уже будешь знать, как. А если я не научусь? Если сорвусь?

Не сорвёшься, — твёрдо сказал Андрей. — Ради неё — не сорвёшься. Ты сам знаешь.

Борис молчал долго. Потом кивнул.

Ладно. Учи. Я посмотрю.

Ещё вот что, — Андрей понизил голос. — Колян. Он про неё уже знает. И ему это не нравится.

Знаю.

Он может попытаться... использовать её. Как рычаг.

Не попытается, — отрезал Борис. — Я ему башку оторву.

Ты не всегда будешь рядом. А она — одна. На рынок ходит, по дому. Мы не можем запереть её навсегда.

Значит, надо учить её не только нежности, но и осторожности. И приставить кого-то, кто будет приглядывать.

— У меня есть одна мысль, — сказал Андрей. — Тамара. Жена Коляна. Борис удивлённо поднял бровь:

Ты с ума сошёл? Она же его баба.

Она его баба, которая его ненавидит. Потому что он пьёт, бьёт её и по бабам ходит. А она женщина умная, себе на уме. И Марта ей понравилась, я знаю. Они на рынке виделись, Тамара помогала. И что ты предлагаешь?