На неё оглядывались. Мужчины — мельком, скользяще, оценивающе. Женщины — с презрением или с жалостью. А она ничего не замечала, сжавшись в комок, пытаясь спрятаться от этого огромного, чужого мира.

А ведь было на что смотреть. Даже в этом убогом одеянии, без капли косметики, с бледным от усталости и недосыпа лицом, она оставалась той самой — породистой, тонкой, нездешней. Светлые глаза её на ярком московском свету казались почти прозрачными, а длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, делая лицо ещё более трогательным, ещё более беззащитным.

Она нашла скамейку, села, положила чемодан на колени. Достала хлеб, отломила кусочек, пожевала — есть не хотелось, но надо было, бабушка всегда говорила: «Не евши, милая, ни одной думы не решишь». Мимо прошла женщина — яркая, крашеная, в короткой юбке и лаковых сапожках. Остановилась, оглядела Марту с ног до головы. Взгляд её был профессионально-цепким — она сразу оценила и молодость, и чистоту кожи, и эту удивительную, редкую породу, которая не прячется ни под какой одеждой. — Девушка, вы одна? — спросила она участливо.

Марта кивнула.

Издалека?

Из Кимр. Землячка, значит, — улыбнулась женщина, сверкнув золотым зубом (таким же, как у тётки).

— А я из Дубны. Тоже наша, волжская. Что ж вы тут

сидите? Холодно ведь, осень. Пойдёмте со мной, я тут неподалёку живу, обогрею, чаем напою. Марта заколебалась. Женщина была ласковой, участливой, говорила так по-свойски, по-волжски — с тем самым оканьем, которое Марта слышала с детства.

А вы кто? — спросила она.

Я? — женщина рассмеялась. — Я, милая, как и ты, в Москву приехала счастья искать. Нашла. Теперь помогаю таким же, как мы с тобой. Пошли, не бойся.

Марта встала, взяла чемодан. Женщина взяла её под руку — и на мгновение Марта почувствовала себя почти спокойно. Тёплая рука, участливый голос, обещание крова... Всё это было так нужно, так необходимо. Они прошли через площадь, к подземному переходу.

Ты не смотри, что здесь страшно, — говорила женщина на ходу. — Москва — она добрая, если с умом подойти. Главное — пристроиться. У меня как раз работа есть, хорошая, для девушек молодых. Будешь чай разливать, гостей встречать. Деньги хорошие, и жильё дадут. Чай разливать? — переспросила Марта.

Ну да. В кафе. Приличное место, не сомневайся.

Они прошли переход, вышли на другую сторону, свернули в переулок. Там было темно, горел только один фонарь, и тот мигал.

А далеко ещё? — спросила Марта.

Да тут рядом, — женщина ускорила шаг.

И вдруг что-то щёлкнуло. Какой-то внутренний сигнал, доставшийся от бабушки, от всех предков, живших в этих лесах и умевших чуять опасность за версту. Марта остановилась. — Я, наверное, не пойду, — сказала она тихо. — Спасибо, но я лучше здесь...

Чего?

— женщина обернулась, и в глазах её мелькнуло что-то нехорошее. — Не дури, девка. Куда ты пойдёшь?

Из подворотни вышли двое мужчин. В спортивных костюмах, с бычьими шеями, с мутными глазами.

— О, свежатинка, — сказал один, разглядывая Марту. — Хороша. Сколько? В его взгляде не было ничего человеческого. Только оценка: мясо, товар, вещь. Марта похолодела.

Потом разберёмся, — ответила женщина другим голосом — уже не ласковым, деловым. — Давай в машину.

Марта рванулась, но её схватили за руки.

Пустите! — закричала она. — Помогите!

Заткнись, рявкнул один из мужчин, зажимая ей рот ладонью. Ладонь пахла табаком и чем-то кислым.

Марта извернулась, укусила его за палец. Мужчина взвыл, отпустил. Она рванула в сторону, побежала по переулку, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, поднимаясь, снова бежа. Коса её распустилась совсем, волосы летели за ней, как знамя, как призыв о помощи.

— Стой, дура! — кричали сзади. — Всё равно поймаем!

Но Марта бежала. Вылетела на какую-то улицу, свернула в арку, пробежала двор, ещё одну арку, ещё один двор. Остановилась, только когда поняла, что за ней никто не гонится. Прижалась к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось, как бешеное. Чемодана не было — потеряла где-то в том переулке. Осталась только иконка в кармане — сунула перед тем, как бежать, по бабушкиной привычке: «С Богом, внучка».

— Спасибо, бабушка, — прошептала она. — Спасибо, Господи.

Выглянула из арки. Улица была пуста. Тускло горели фонари, шуршали листья под ногами. Где-то далеко проехала машина.

Марта пошла вдоль домов, не зная куда. Волосы её, растрепавшиеся, спутанные, падали на лицо, на плечи, на грудь. Она была похожа на безумную

— растрёпанная, бледная, с расширенными от ужаса глазами. Но внутри, под этим хаосом, пульсировала одна мысль: жива. Жива. Завернула за угол и вдруг замерла. Прямо перед ней, в нескольких метрах, стояли две машины — чёрный джип

и белая «девятка». Возле них

несколько человек. Разговор шёл на повышенных тонах, слышались маты, потом вдруг резкий хлопок, и один из людей упал. Марта вжалась в стену, но было поздно — её заметили.

А это ещё кто? — рявкнул кто-то.

Свидетель, блин!

Держи её!

Марта побежала, но её догнали в два прыжка. Схватили за руки, скрутили, потащили к машине.

— Не надо! — кричала она.

— Я ничего не видела! Я никому не скажу!

Заткнись, — коротко приказал один из нападавших, и свет померк в её глазах от удара по голове.

Последнее, что она запомнила перед тем, как провалиться в темноту, чьи-то глаза. Светлые, тяжёлые, смотревшие на неё из темноты с каким-то странным выражением. Не злым. Усталым. И ещё — как волосы её, длинные, спутанные, рассыпались по асфальту, смешиваясь с грязью и первыми каплями начинающегося дождя. Потом была только темнота.

Москва, октябрь 1994

Сознание возвращалось медленно, тягуче, как смола из надрезанной сосны. Сначала был запах. Сырой бетон, машинное масло, ржавчина и ещё что-то сладковато-тошнотворное — то ли крысиный яд, то ли просто гниль, затаившаяся в углах этого подземелья. Потом — звуки: монотонная капель где-то в глубине, шорох не то крыс, не то собственного дыхания, далёкий, приглушённый толщей стен гул города. И только потом — боль.

Голова гудела глухо, ровно, как трансформаторная будка за бабушкиным огородом. Запястья саднило — верёвка, которой были стянуты руки, впилась в кожу, оставив багровые полосы. Во рту пересохло так, что язык казался чужой, деревянной ложкой.

Марта открыла глаза.

Темнота была почти абсолютной только тонкая полоска света

пробивалась снизу, из-за двери, очерчивая прямоугольник на бетонном полу. Она лежала на чем-то, пахнущем пылью и плесенью, то ли старом матрасе, то ли куче мешковины. Первая мысль была не о себе. Странно, но именно так: «Бабушка, ты видишь? Я в аду. Но в аду есть свет. Значит, не всё потеряно». Она попробовала пошевелиться. Руки затекли, ноги слушались плохо, но, кажется, все кости были целы. Осторожно, стараясь не шуметь, она приподнялась, опираясь спиной о холодную стену. Волосы её, распущенные, спутанные, упали на лицо грязной паутиной. Она попыталась откинуть их, но связанные руки мешали. Пришлось трясти головой, как лошадь, отгоняющая слепней, жалкое, беспомощное движение, от которого на глаза навернулись слёзы.

«Не плакать, — приказала она себе голосом бабушки. — Не плакать, когда страшно. Плакать можно, когда всё кончится. А пока — терпи». Она заставила себя дышать ровно, глубоко, считая про себя: раз-вдох, два-выдох, три-вдох. Бабушкина метода от панических атак, от страха, от любой напасти.

Сколько прошло времени? Час? Два? Сутки? Она потеряла счёт. В этом подвале время текло иначе — густо, медленно, как патока.

За дверью послышались шаги. Не один — двое.

Марта вжалась в стену, втянула голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее, невесомее. Бесполезное движение — её и так было мало. Сто пятьдесят два сантиметра, сорок семь килограммов, тонкие запястья в кровоточащих ссадинах — что она могла противопоставить тем, кто шёл по ту сторону двери? Лязгнул засов. Дверь распахнулась, впуская внутрь жёлтый, болезненный свет лампочки из коридора.