В проёме стояли двое.

Первый — огромный. Такого определения было достаточно. Он заполнял собой половину дверного проёма — широкие плечи, тяжёлые руки, бычья шея.

Лицо — грубое, некрасивое, со сломанным носом и шрамом над бровью. Глаза- светлые, холодные, немигающие.

Второй — полная противоположность. Худой, жилистый, с острыми чертами лица и длинными, нервными пальцами, испачканными чем-то тёмным. На нём была простая рубашка и очки в тонкой оправе, сквозь которые смотрели внимательные, живые глаза. Не бандит — интеллигент. Но стоял он рядом с первым как равный. Они вошли внутрь, и подвал вдруг стал тесным, маленьким.

— Очухалась? — спросил первый. Голос низкий, спокойный, без злости. Марта молчала. Язык прилип к нёбу.

Второй подошёл ближе. Остановился в шаге, разглядывая её с каким-то странным выражением

не угрожающим, а изучающим. Как художник разглядывает натуру.

— Красивая, — сказал он тихо, будто сам себе.

— Посмотри, Борис. Какая линия…

Первый — Борис — подошёл тоже. Теперь они стояли рядом, рассматривая её, как рассматривают редкую вещь.

Марта чувствовала себя бабочкой, наколотой на булавку. Два взгляда — один тяжёлый, оценивающий, другой лёгкий, но пронзительный — скользили по её лицу, по спутанным волосам, по тонкой шее, по дрожащим губам. Борис наклонился, взял её за подбородок. Пальцы были горячими, жесткими, пахли табаком и железом.

— Кто такая?

Марта сглотнула. Горло пересохло, но она заставила себя говорить: Марта. Марта Алексеева. Я из Кимр. Я ничего не видела. Я просто шла. Я никого не знаю.

Он смотрел на неё долго. Очень долго. А за его спиной стоял второй — Андрей (она ещё не знала его имени) — и смотрел тоже. Но иначе. Будто видел что-тО, чего первый не замечал. — Глаза у тебя чистые, — сказал вдруг Борис. И отпустил подбородок. Чистые, — эхом отозвался Андрей. — И не только глаза. Вся она... чистая. Таких теперь не делают.

Борис бросил на него быстрый взгляд — и Марте показалось, что в этом взгляде мелькнуло что-то, похожее на понимание. На молчаливый вопрос и такой же молчаливый ответ. — Ну? — спросил Борис коротко.

Андрей пожал плечами:

— Ты сам знаешь. Мы таких искали. Может, это она?

Рано, — отрезал Борис. — Посмотрим.

Он выпрямился, пошёл к двери. Андрей задержался на секунду, ещё раз окинул Марту долгим, внимательным взглядом.

Не бойся, — сказал он тихо. — Если бы хотели убить — убили бы сразу. А раз не убили... значит, ты нам зачем-то нужна.

И вышел вслед за Борисом.

Дверь лязгнула. Засов встал на место. И снова тишина — только капель и гул в голове.

Марта закрыла глаза. Странный разговор. Странные люди. Они говорили так, будто решали её судьбу — но не как палачи, а как... как покупатели на ярмарке? Нет, не так. Как коллекционеры, нашедшие редкий экспонат.

Зачем я здесь? подумала она.

Ответа не было. Только капель и тишина.

Она не знала, сколько прошло времени. Может, час, может, пять. Она то проваливалась в забытьё, то выныривала обратно, вздрагивая от каждого шороха.

Руки затекли совсем. Она попробовала пошевелить пальцами получилось, но с болью. Ссадины на запястьях саднили, кожа вокруг них распухла. Она представила, как выглядит сейчас: грязная, растрёпанная, с чёрными разводами на щеках от слёз и пыли, с волосами, похожими на войлок. «Красавица, — усмехнулась она про себя. — Загляденье».

Потом снова шаги. На этот раз несколько человек. Голоса — не те двое, другие, грубые.

Котёл сказал — не трогать. Присмотреть только.

Чего с ней делать-то?

А мне по хер. Сказано — не трогать, значит, не трогай. Принеси воды и хлеба.

Дверь открылась. Вошли двое — молодые, в спортивных костюмах, с бычьими шеями. Один нёс пластиковую бутылку с водой и кусок чёрного хлеба, замотанный в газету.

На, жри, — бросил он бутылку и хлеб на пол.

Развяжите руки, — попросила Марта. — Пожалуйста.

Она подняла на них глаза

— огромные, серо-голубые, с длинными,

слипшимися от слёз ресницами. В этом взгляде было столько мольбы и одновременно столько достоинства, что парни переглянулись.

А не съебешь?

Куда я сьебу? Я даже не знаю, где я.

Один из них, постарше, хмыкнул, достал нож и полоснул по верёвке. Марта зашипела от боли — верёвка впилась в кожу, когда руки освободились. Она принялась растирать запястья, разглядывая ссадины. Руки у неё были тонкие, с длинными пальцами — бабушка говорила: «пианистские». Только пианино в их доме не было, были грядки, стирка, дрова. И эти руки, созданные для нежности, теперь покрывались шрамами.

— Ешь давай. И не рыпайся. Хозяин придёт — тогда решим.

Они ушли. Марта взяла бутылку, отпила — вода была тёплая, пахла пластиком, но это было лучшее, что она пила в жизни. Хлеб был чёрствый, но она съела его почти не жуя.

Газета, в которую был замотан хлеб, была вчерашняя. «Московский комсомолец». На первой полосе: «Криминальная хроника: очередной разбор на Ленинградском шоссе».

Марта посмотрела на дату. Четырнадцатое октября.

Бабушку похоронили десятого.

Она заплакала. Тихо, чтобы никто не слышал, уткнувшись лицом в грязный матрас. Слёзы текли сами, смешиваясь с пылью, размазывая грязь по щекам Всё её маленькое тело сотрясалось от рыданий — беззвучных, судорожных, тех, что страшнее любых криков.

Так она и уснула — в подвале, в слезах, под капель и далёкие звуки города, который жил своей жизнью, которой ей не было дела.

Разбудил её звук открывающейся двери.

Она вскинулась, мгновенно проснувшись, — навык лесного зверька, умеющего спать вполглаза. Сердце колотилось где-то в горле. На пороге стояли те двое. Борис и Андрей. Снова вместе.

— Поднимите, — коротко приказал Борис кому-то за спиной.

Из-за его плеча вынырнули те же двое в спорткостюмах, подхватили Марту под руки, поставили на ноги. Ноги не слушались, подкашивались сказались долгие часы в неудобной позе. Борис подошёл вплотную. Андрей остался чуть поодаль, но Марта чувствовала его взгляд — внимательный, изучающий, почти нежный. Они стояли друг напротив друга — огромный, грубый, тяжёлый мужчина и маленькая, хрупкая девушка, едва достающая макушкой до его плеча. Контраст был разительным: он — скала, она — былинка у подножия скалы. Борис взял её за подбородок, повернул лицо к свету.

Свет упал на неё, высвечивая каждую деталь: бледную, почти прозрачную кожу, тёмные круги под глазами, припухшие от слёз губы, спутанные волосы, в которых застряли пылинки и мелкий мусор. И глаза — огромные, серо-голубые, смотревшие на него с ужасом, мольбой и... тем, чего он никак не ожидал увидеть. С достоинством. — Слушай сюда, Марта из Кимр, — сказал он тихо. — Ты видела то, чего не должна была видеть. По правилам — тебя надо валить. Но мы..- он бросил

быстрый взгляд на Андрея, — ….мы решили иначе.

Андрей шагнул ближе.

Ты будешь жить у нас, — сказал он мягко. — Не бойся. Тебя никто не тронет. Обещаем.

У вас? — переспросила Марта, не понимая.

У нас, — подтвердил Борис. — Вдвоём. Ты поняла?

Она не поняла. Но кивнула — чтобы не разозлить.

Если будешь делать, что скажем, — продолжал Борис, — будешь сыта, обута, одета. И в безопасности. Если попробуешь сбежать или кому пикнешь... сама понимаешь.

Понимаю, — прошептала Марта.

Андрей улыбнулся — той улыбкой, от которой у неё почему-то защемило сердце.

— Не бойся, — повторил он. — Мы не кусаемся. Почти.

Борис хмыкнул — то ли одобрительно, то ли насмешливо.

В машину её, — приказал он. — В хату. Ко мне.

К нам, — поправил Андрей тихо.

Борис посмотрел на него долгим взглядом. Кивнул.

— К нам.

Когда её тащили по коридору, мимо каких-то ящиков, бочек, мимо открытой двери, за которой мелькнули люди с оружием, Марта вдруг обернулась и посмотрела на них.

Они стояли рядом — двое таких разных, но таких похожих в чём-то главном. Борис — скала, надёжность, сила. Андрей — тень, ум, нежность. И оба смотрели на неё. В их взглядах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание.