Вечером, когда стемнело, Борис уехал по делам. Андрей остался с Мартой. Они сидели на кухне, пили чай. За окном горели огни Москвы — тысячи, десятки тысяч огней, живых, манящих, чужих. — Страшно? — спросил Андрей. Страшно, — честно ответила Марта. — Но уже не так, как в первый день Привыкла, наверное.

— К плохому нельзя привыкнуть, — покачал головой Андрей. — К плохому можно только притерпеться. А это другое.

— А какое?

Андрей задумался, глядя в темноту за окном.

Знаешь, — сказал он наконец, — когда я попал в эту жизнь, я тоже боялся. Каждый день, каждый час. А потом понял: страх — он как краска. Если его правильно смешать, получается картина. А если дать ему залить всё будет просто чёрное полотно.

И что ты делал?

— Рисовал. — улыбнулся Андрей.

— Рисовал все, что видел. Людей, дома,

улицы. Себя рисовал. Бориса. И постепенно страх уходил. Оставалось только то, что я вижу. А видеть — это не страшно.

Научи меня, — попросила Марта.

Чему?

Видеть. Не бояться, а видеть.

Андрей посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом.

— Научу, — пообещал он. — Обязательно научу.

Ночью Марта долго не могла уснуть. Ворочалась, смотрела в потолок, думала о Коляне, о его голосе, о том, как он говорил про неё — «баба», «девка», «НИЧЬЯ».

«Я не ничья, — подумала она вдруг. — Я... своя. У них».

Эта мысль была странной, новой, пугающей и согревающей одновременно. Она заснула под утро, свернувшись калачиком, и впервые за долгое время ей ничего не снилось.

Москва, конец октября 1994

Две недели пролетели как один день.

Марта постепенно осваивалась в новой жизни. У неё появились свои маленькие обязанности: она убирала квартиру (Борис и Андрей, при всей своей суровости, оказались поразительными неряхами), готовила еду (Андрей учил её новым рецептам, Борис молча ел и требовал добавки), даже начала понемногу разбираться в делах — Андрей иногда брал её с собой на «встречи», где она сидела тихо, слушала и запоминала. Колян больше не появлялся. Но Марта чувствовала: это затишье перед бурей. Борис стал ещё мрачнее, ещё молчаливее, часто уезжал по ночам и возвращался под утро, усталый, злой, пропахший табаком и чем-то ещё, о чём лучше было не думать.

Андрей, напротив, старался проводить с ней больше времени. Они гуляли по Москве — осторожно, далеко от опасных мест, — ходили в парки, в музеи (Андрей оказался потрясающим экскурсоводом), однажды даже выбрались в

Третьяковку, где Марта впервые увидела настоящие картины, а не репродукции. Ты похожа на мадонну, — сказал Андрей, остановившись перед полотном с изображением Богородицы.

— Такая же... светлая.

Марта смущалась, но эти слова грели.

В конце октября случилось то, чего она никак не ожидала.

Она вернулась с прогулки (Андрей задержался по делам, и она гуляла одна, осторожно, держась людных мест) и застала Бориса в гостиной. Он сидел на диване, перед ним на журнальном столике лежал большой свёрток, перевязанный бечёвкой.

— Садись, — кивнул он.

Марта села в кресло, настороженно глядя на свёрток.

— Это тебе, — сказал Борис. — Открой.

Она развязала бечёвку, развернула бумагу — и ахнула.

Внутри лежала шуба. Настоящая, длинная, из тёмно-серого меха, мягкая, пушистая, невероятная. Таких она не видела даже в кино.

— Борис... - выдохнула она. — Зачем?

Зима скоро, — буркнул он, глядя в сторону. — Холодно будет. А ты мёрзнешь всё время. Я заметил.

Марта смотрела на шубу, и к горлу подступал комок. Никто никогда не делал ей таких подарков. Бабушка дарила носки и варежки, связанные своими руками.

А тут — шуба. Настоящая. Дорогая.

— Примерь, — сказал Борис.

Она встала, надела шубу поверх свитера. Шуба оказалась великовата явно мужской взгляд на размер, — но это было неважно. В ней было тепло. И почему-то спокойно.

Красиво, — сказал Борис, и в голосе его прозвучало что-то, чего она раньше не слышала. Почти нежность.

— Спасибо, — прошептала Марта. — Спасибо тебе...

Он подошёл, поправил воротник у неё на плечах — неловко, неуклюже, но осторожно, будто боялся сломать.

Ты наша, — сказал он тихо. — Значит, должна быть одета по-

человечески. И вообще... всё у тебя должно быть.

— Борис, — позвала она.

Он поднял глаза.

Марта вдруг, сама не зная, откуда взялась смелость, привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку.

Борис замер. На секунду — всего на секунду — его лицо стало

растерянным, почти детским. Потом он нахмурился, отступил на шаг. — Ты это... не балуй, — сказал он хрипло. — Я человек тёмный. Мне нельзя нежности

— Почему? — спросила Марта.

— Потому что... - он махнул рукой. — Потому что размякну. А мне нельзя размякать.

Он ушёл на балкон курить. А Марта осталась стоять посреди комнаты, прижимая к груди шубу, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Но это были не горькие слёзы.

Счастливые.

Вечером, когда вернулся Андрей, она показала ему подарок.

Ого, — присвистнул он. — Борис расщедрился. Это он тебя так... оберегает.

— От чего?

От всего, — серьёзно сказал Андрей. — От холода, от страха, от чужих. Он вообще-то не умеет заботиться. Не научили. А тут старается. Ты на него хорошо влияешь, Марта. Я? — удивилась она. — Я ничего не делаю.

Ты есть, — просто сказал Андрей. — Это главное.

Они сидели на кухне, пили чай, и Марта вдруг подумала: а ведь у неё теперь есть семья. Странная, невозможная, но семья. Двое мужчин, которые заботятся о ней, защищают её, дарят ей шубы. И которым она нужна. Просто нужна. Андрей, — спросила она. — А что будет дальше?

Дальше? -

он задумался. — Дальше будет жизнь. Обычная, необычная,

всякая. Мы будем её жить. Вместе. Ты, я, Борис.

— А Колян? С Коляном мы разберёмся, — твёрдо сказал Андрей.

— Не бойся. Мы сильнее.

Марта посмотрела в окно, где горели огни Москвы. Где-то там, в этом огромном, страшном городе, таилась опасность. Но здесь, в этой маленькой квартире, было тепло и безопасно. — Я не боюсь, — сказала она. — Когда вы рядом — не боюсь.

Андрей улыбнулся и налил ей ещё чаю.

Ночью Марта долго не могла уснуть. Лежала, гладила рукой шубу, повешенную на спинку стула, и думала о Борисе. О его лице, когда она поцеловала его. О том, как он отшатнулся — будто обжёгся. О том, что он сказал: «Мне нельзя нежности».

«Кто тебе сказал такую глупость? — думала она. — Кто внушил, что ты не заслуживаешь тепла?»

И вдруг поняла: она хочет, чтобы он знал — заслуживает. Чтобы они оба знали. Что они — хорошие. Что они — её.

«Бабушка, — подумала она, глядя на иконку в углу. — Ты видишь? У меня теперь есть за кого молиться. За двоих. Сохрани их».

За окном мигнули огни, и Марте показалось, что бабушка ей ответила.

Москва, ноябрь 1994, несколько дней спустя после подарка Всё началось с того, что Марта проснулась среди ночи и не могла понять, что её разбудило.

В комнате было темно, только уличные огни пробивались сквозь щель в шторах, рисуя на потолке бледные полосы. Тишина стояла такая густая, что слышно было, как за стеной тикают часы. Но она не могла уснуть.

Что-то изменилось. Что-то внутри неё — там, глубоко, в самом низу живота, пульсировало, ныло, просилось наружу. Она не понимала этого чувства,

никогда раньше его не испытывала. Это не была боль. Это было... томление. Марта лежала на спине, глядя в потолок, и думала о них.

О Борисе.

О его тяжёлых руках, которые так осторожно поправляли воротник шубы у неё на плечах. О его лице, когда она поцеловала его в щёку — растерянном, почти детском. О его голосе: «Мне нельзя нежности». О Андрее. О его тонких пальцах, пахнущих краской, о его бесконечном терпении, о том, как он смотрел на неё вчера, когда она примеряла шубу, смотрел так, будто она была произведением искусства.