— Ты заслуживаешь счастья, — сказал он глухо. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Ты заслуживаешь нас.

Борис осторожно, с бесконечной нежностью, вытер её слёзы своими грубыми пальцами, поцеловал мокрые щёки, закрытые глаза, лоб, висок, ещё раз губы — долгим, благодарным поцелуем. — Наша, — сказал он, когда оторвался. — Теперь точно наша. И мы тебя никому не отдадим.

Я и не собиралась никому отдаваться, — улыбнулась Марта сквозь слёзы.

— Кроме вас.

Они лежали втроём, переплетённые, уставшие, счастливые до изнеможения. Марта в центре, голова на груди у Бориса, слушающая, как бьётся его сердце — сильно, часто, как у загнанного зверя, только что нашедшего убежище. Нога на ноге у Андрея, чувствующая тепло его длинного, тонкого тела. Их руки встречались на её животе, переплетались пальцами, не желая расставаться даже в покое. За окном всё так же падал снег — крупный, пушистый, укрывающий Москву белым, чистым покрывалом, прячущий под собой грязь, кровь и криминальные разборки. Где-то там, в этом огромном городе, была опасность, был Колян, были враги и проблемы. Но здесь, в это маленькой комнате, было своё время и своя вселенная, свои законы и своя правда.

— Не уходите, — прошептала Марта в тишину, уже проваливаясь в сон. — Никогда не уходите.

Никуда не уйдём, — ответил Андрей, целуя её в плечо.

Даже если прогонишь, — добавил Борис, и в голосе его впервые за всё время не было стали — только тепло и обещание.

Она улыбнулась, закрыла глаза и провалилась в сон — самый глубокий, самый спокойный в её жизни. И снилось ей небо над Волгой, бабушкин дом на косогоре и два ангела — один огромный, со шрамами на крыльях, другой тонкий, с кистью в руках, — которые охраняли её сон.

Утро наступило неожиданно — светлое, морозное, залитое холодным ноябрьским солнцем, пробивающимся сквозь щель в шторах и рисующим на полу длинные золотистые полосы. Марта открыла глаза и первое, что увидела, — Бориса. Он не спал, смотрел на неё своими тяжёлыми, светлыми глазами, и в них было что-то, чего она никогда раньше не видела. Покой. Умиротворение. Счастье. — Долго смотришь?

спросила она хрипло со сна, улыбаясь.

Всю ночь, — ответил он.

— Не мог насмотреться. Боялся, что проснусь — а тебя нет. Что всё это приснилось.

— Я здесь, — прошептала она, касаясь его щеки. — Я никуда не денусь. Она повернула голову — Андрей спал, уткнувшись носом ей в плечо, и во сне улыбался, как ребенок, которому подарили самую желанную игрушку в мире.

Светлые волосы его растрепались, падали на лоб, делая его совсем юным, беззащитным. — Какой он, — улыбнулась Марта. — Как маленький. Он и есть маленький, — усмехнулся Борис. — Только притворяется взрослым. Художник, блин.

А ты?

А я старый, злой и страшный. Только с тобой — нет. Только с тобой я... другой.

Она потянулась к нему, насколько позволяло пространство, и поцеловала — долго, нежно, благодарно, вкладывая в этот поцелуй всё, что чувствовала, но не умела сказать словами. Спасибо тебе, — прошептала она, отрываясь.

За что?

За то, что не убил тогда в подвале. За то, что дал шанс. За то, что поверил. За то, что... любишь. За то, что есть.

Борис не ответил. Только прижал её к себе крепче, так крепко, что она чуть не задохнулась, и уткнулся лицом в её волосы. И она почувствовала, что плечи его мелко дрожат.

Андрей зашевелился, засопел, открыл глаза — сначала один, потом другой, посмотрел на них сонно, мутно, без очков щурясь.

— Доброе утро, — прошептал он, и голос его был хриплым со сна.

— Это было на самом деле или мне приснилось?

— Было, — засмеялась Марта тихо, чтобы не спугнуть это утро. — Всё было. И не приснилось.

Слава Богу, — выдохнул Андрей с облегчением и снова уткнулся носом ей в шею, обнимая со спины и замирая в блаженстве.

Они лежали втроём, не в силах пошевелиться, не желая размыкать обьятия, не готовые отпустить эту ночь и начать новый день. Тишина была наполнена их дыханием, теплом их тел, счастьем, которое, казалось, можно было потрогать руками.

Есть хотите? — спросил наконец Борис, и голос его звучал непривычно МЯГКО.

— Хочу, — призналась Марта, и в животе у неё заурчало так громко, что они оба рассмеялись.

Я тоже, — отозвался Андрей. — Зверски хочу.

Тогда вставать надо, — вздохнул Борис с сожалением.

Никто не пошевелился. Прошла минута, другая.

Давайте так договоримся,

предложила Марта, чувствуя себя

главнокомандующей маленькой армией счастья. — Мы лежим ещё полчаса, просто лежим, ни о чём не думаем, просто чувствуем друг друга. А потом ты, Борис, идёшь готовить завтрак. Ты, Андрей, делаешь кофе. А я буду просто лежать и ждать, когда меня накормят. Идёт?

— Звучит как план, — усмехнулся Андрей, целуя её в лопатку.

Рабовладелица, — буркнул Борис, но в голосе его не было и тени злости. Только тепло и бесконечная нежность.

— Твоя рабовладелица, — парировала Марта. — И его тоже.

Они пролежали ровно полчаса — ни минутой больше, ни минутой меньше. А потом Борис, чертыхаясь и ворча, выбрался из-под одеяла, натянул спортивные штаны и, ёжась от холода, потопал на кухню готовить завтрак. Андрей — за ним, на ходу надевая очки и обещая сделать самый лучший кофе в их жизни. Марта осталась одна в огромной кровати, пахнущей ими обоими — табаком и краской, потом и одеколоном, чем-то неуловимо мужским и бесконечно родным. Лежала, раскинув руки, глядя в потолок, за которым плыли утренние тени, и улыбалась.

Улыбалась так, как не улыбалась никогда в жизни.

«Бабушка, — подумала она, глядя на иконку в углу, которую успела повесить в первый же день. — Ты видишь? Я не одна. Я нашла их. Или они нашли меня.

У меня теперь есть дом. Настоящий. И двое, для которых я — свет». С кухни доносились звуки возни, приглушённые голоса, звон посуды и вдруг- раскатистый, удивлённый смех Бориса, которого она никогда не слышала смеющимся. Андрей что-то рассказывал, судя по интонациям, что-то смешное, и Борис смеялся — искренне, свободно, по-настоящему. Марта закрыла глаза и позволила себе просто быть счастливой. Просто быть.

Просто жить.

Просто любить.

Москва, ноябрь 1994

С кухни доносились запахи — жареного хлеба, кофе и ещё чего-то неуловимо вкусного, от чего желудок Марты снова жалобно заурчал. Она лежала в кровати, кутаясь в одеяло, пахнущее ими обоими, и не спешила вставать. Хотелось продлить это мгновение, заморозить его, сохранить в памяти навсегда. Но голод победил.

Она накинула халат — тот самый, старый, бабушкин, который чудом уцелел в её скитаниях,

— и пошла на кухню, босиком по холодному полу, вздрагивая и улыбаясь.

То, что она увидела, заставило её замереть в дверях.

Борис стоял у плиты — огромный, лохматый со сна, в одних спортивных штанах — и сосредоточенно переворачивал блины. Получалось у него, надо сказать, так себе: блины то прилипали, то рвались, то подгорали с одного края. Но он был так серьёзен, так увлечён этим процессом, будто решал судьбу мира. Андрей сидел за столом с чашкой кофе, наблюдая за этим действом с нескрываемым удовольствием. На нём была только майка, и Марта впервые заметила, какие у него тонкие, почти девичьи плечи и как трогательно торчат лопатки.

Смотри, — сказал Андрей, заметив её. — Наш грозный авторитет осваивает кулинарное искусство. Боюсь, это конец его бандитской карьеры. Заткнись, художник, буркнул Борис, не оборачиваясь.

Сам бы попробовал.

Я умею. Я тебе сто раз показывал.

Показывал он... Ты показываешь, а у меня руки не оттуда растут. Марта рассмеялась — тихо, счастливо. Они оба обернулись на её смех, и лица их осветились такими улыбками, что у неё перехватило дыхание. Доброе утро, — сказала она.

Доброе, — ответили они хором, и это прозвучало так по-семейному, так обыденно и так необыкновенно одновременно.

— Садись, — Борис кивнул на стул. — Сейчас будет готово. Кажется. Марта села, Андрей подвинул ей чашку с кофе — горячим, ароматным, с молоком, как она любила. Она обхватила чашку ладонями, греясь, и смотрела, как Борис мужественно сражается с блинами.