Сидели на кухне, пили чай с малиновым вареньем. За окном мела метель, ветер завывал в вентиляции, но здесь было тепло и уютно.

Долго мы так не протянем, — вдруг сказал Борис.

В смысле? — не поняла Марта. В смысле — в Москве. Здесь слишком много... всего. Людей, которые меня знают. Врагов. Ментов. Рано или поздно кто-нибудь придёт. И что ты предлагаешь? — спросил Андрей.

Уехать.

Марта замерла с чашкой в руках.

— Куда?

Далеко. На север, в лес. Или на юг, к морю. Там, где никого нет. Где моЖно ЖИтЬ ТИХО.

— А как же дела? Бизнес? — Андрей был удивлён. Продадим. Хватит нам. Я не мальчик уже, чтобы до старости в разборках

участвовать. Хочу... покоя. Дома. Сада. Чтобы дети бегали.

Он сказал это и сам удивился. Дети. Он никогда не думал о детях. А тут — вырвалось.

Марта смотрела на него во все глаза.

Ты серьёзно?

Серьёзнее некуда.

Андрей молчал, переваривая.

А я? — спросил он тихо.

И ты, — Борис посмотрел на него. — Ты же с нами, брат. Всегда. Дети, — повторила Марта. — У нас будут дети?

Если захочешь, — Борис вдруг смутился, чего с ним никогда не бывало. Я не знаю, как это... втроём... с детьми. Но придумаем. Марта смотрела на них- на двух мужчин, которые готовы были

перевернуть всю свою жизнь ради неё, ради них, ради этого странного, невозможного счастья. — Я хочу, — сказала она. — Очень хочу.

Они сидели втроём и молчали. За окном выла метель. А в их головах уже рисовались картины другой жизни — там, далеко от Москвы, от стрельбы, от криминала. Там, где можно просто жить. Февраль принёс новости.

Борис продал бизнес — быстро, тихо, без лишнего шума. Андрей упаковал свои картины — их было так много, что пришлось заказывать целый грузовик.

Марта собирала вещи — немного, самое нужное.

Куда едем? — спросила она в последний вечер в Москве.

На север, — ответил Борис. — Там, где Вологда. У меня там дом есть, старый, дедовский. Заброшенный, но поправим.

Далеко?

Далеко. Поездом, потом машиной, потом пешком. День, может, два. А там есть люди?

Мало. Лес, река, тишина. То, что надо.

Марта представила лес, реку, тишину — и вдруг поняла, что именно этого она всегда хотела. Не Москвы, не денег, не славы. А просто — дома. С ними. — Едем, — сказала она. — Прямо сейчас.

Они посмотрели на неё и засмеялись.

— Завтра, — сказал Андрей. — Поезд завтра утром.

Тогда сегодня — последняя ночь в Москве, — улыбнулась Марта.

— Хочу запомнить её.

Запомнишь, — пообещал Борис.

— Мы постараемся.

Та ночь была особенной. Не бурной, не страстной — тихой, нежной, прощальной. Они лежали втроём, обнявшись, и каждый думал о своём. Но думали об одном: впереди новая жизнь. И она будет счастливой. Утром они вышли из подъезда — Борис с сумкой, Андрей с рюкзаком, Марта в той самой шубе, подаренной осенью. Москва просыпалась, спешила, жила своей жизнью.

Не жалко? — спросил Андрей, глядя на высотку, где прошли последние месяцы.

— Нет, — ответил Борис.

— Это было... нужно. Но впереди — лучше. Они сели в такси и поехали на вокзал.

Марта смотрела в окно на проплывающие улицы, дома, мосты. Город, который стал для неё сначала адом, потом чистилищем, потом раем оставался позади.

— Прощай, Москва, — прошептала она.

Борис взял её за руку. Андрей положил голову ей на плечо.

Впереди была зима, дорога, неизвестность.

Но они были вместе. А значит — всё будет хорошо.

Север, лето 1997 года

Солнце встаёт над лесом медленно, будто нехотя, раздвигая тяжёлые лапы елей золотистыми лучами. Туман стелется над рекой, и в этом тумане тонут крики птиц, далёкий лай собаки и звук топора, которым кто-то колет дрова на том берегу.

Дом стоит на пригорке — большой, старый, но ухоженный. За два с половиной года они привели его в порядок: заменили крышу, подновили крыльцо, вставили новые окна. Теперь он смотрит на мир весёлыми, чистыми стёклами и дымит трубой по утрам, обещая тепло и завтрак.

Марта просыпается первой.

Это уже привычка — вставать рано, когда солнце только касается горизонта, когда дом ещё спит, а в воздухе стоит та особенная, прозрачная тишина, какая бывает только в этих местах. Она лежит, глядя в потолок, и слушает два дыхания — слева и справа.

Борис спит на спине, разметав руки, и во сне хмурится, будто даже здесь, в этой глуши, продолжает решать свои вечные мужские проблемы. За два года он изменился — раздался в плечах, заматерел, но в лице появилось то, чего раньше не было: покой. Настоящий, глубокий покой человека, который нашёл своё место. Андрей спит, свернувшись калачиком, уткнувшись носом ей в плечо, как ребёнок. Он почти не изменился — всё такой же тонкий, длинноволосый, с пальцами, вечно испачканными краской. Только в мастерской, которую они устроили в бывшей горнице, теперь не протолкнуться от холстов. И почти на всех — она. И Борис. И они втроём. Марта осторожно выбирается из-под одеяла, накидывает халат и идёт на кухню — ставить самовар. Это тоже стало ритуалом: она топит печь, греет воду, достаёт варенье — смородиновое, малиновое, из лесной земляники, которую они собирали всей семьёй в июле.

За окном просыпается день.

Солнце поднимается выше, туман рассеивается, и видно, как за рекой, на лугу, пасутся две коровы — купили по случаю у соседей, теперь свои. Рядом бегает лохматая дворняга, подобранная прошлой зимой полузамёрзшей в лесу. Назвали просто — Дружок. — Ты чего не спишь? — слышится сзади сонный голос.

Борис стоит в дверях, трёт глаза и смотрит на неё с той особенной, только для неё предназначенной нежностью, которую он так долго учился проявлять. — Солнце встаёт, — отвечает Марта. — Хочу встретить.

Он подходит, обнимает со спины, утыкается носом в макушку. От него пахнет сном и ещё чем-то родным, домашним, чем пахнет только он. Иди, поспи ещё, — говорит она.

Не хочу. С тобой хочу.

Они стоят так долго, глядя, как за окном разгорается новый день. А где художник? — спрашивает Борис.

Спит. Не буди, пусть отдыхает. Он вчера допоздна рисовал.

Опять портреты?

Опять.

Борис усмехается:

Помешался на тебе.

А ты нет?

Он не отвечает, только крепче прижимает к себе.

День течёт неспешно, по-деревенски.

Андрей просыпается, пьёт чай на крыльце, глядя на реку. Потом уходит в мастерскую — у него заказ, пишут какие-то столичные, прослышали про художника в глуши. Деньги платят хорошие, и он работает с утра до вечера, только на обед выходит.

Борис возится во дворе — чинит забор, таскает дрова, проверяет лодку. Он научился всему: и плотничать, и рыбачить, и даже коров доить — поначалу было смешно смотреть, как огромный мужик сюсюкает с бурёнкой, но теперь получается ловко.

Марта хлопочет по хозяйству — стирает, готовит, полет грядки. Ей нравится эта жизнь, нравится чувствовать землю руками, нравится, что вечером они собираются втроём на крыльце, пьют чай и смотрят на закат. Иногда к ним приходят соседи — местные, простые, которые давно уже перестали удивляться странной семье из трёх человек. Кто-то думает, что

Андрей — брат, кто-то — что друг. Они не объясняют. Это их дело, их жизнь, их тайна. Вечером, когда солнце садится за лес, они сидят на крыльце втроём. Хорошо здесь, — говорит Андрей, глядя на реку.

Хорошо, — соглашается Борис.

Марта молчит, просто слушая их голоса, просто чувствуя их рядом. — Не жалеешь? — спрашивает она вдруг. — Что уехали? Что всё бросили? Борис долго молчит, глядя вдаль.

Жалею только об одном, говорит он наконец. — Что раньше не догадался.

А ты? — Марта поворачивается к Андрею.

Я? — он улыбается. — Я здесь всё нашёл. И тебя, и его, и себя. О чём жалеть?

— И я не жалею, — тихо говорит Марта. — Ни одной секунды.

Они сидят втроём, и закат красит небо в розовое и золотое, и река течёт мимо, и лес шумит, и где-то далеко осталась Москва с её стрельбой, криминалом и вечной суетой. Здесь другое. Здесь — дом.