– Выпустим малыми долями. Сегодня часть уберём, потом трубку оставим и обвяжем. Завтра ещё выведем. И так, пока не очистим нутро его. Справимся!

– Пульс частит сильнее, – вдруг подал голос Никитин. – И бледнеет он, барин.

Я глянул на Авдеева. Точно…

Лицо серело, на лбу выступил липкий пот, глаза закатывались.

– Никитин, ниже голову ему… – начал раздавать команды я.

И тут произошло то, чего я не ждал.

Штосс тут же оказался рядом. Не дожидаясь оклика, он шагнул к койке, подхватил обмякшего Авдеева с другого боку, затем придержал его голову и коротко бросил:

– Ноги выше. Тюфяк под пятки. Живо!

Фрол, последовав указанию Штосса, сунул свёрнутый тюфяк под ноги больного. Кровь отхлынула обратно к голове, и через несколько долгих ударов сердца лицо Авдеева порозовело, взгляд прояснился.

– Отпустило, – выдохнул Штосс.

И только сейчас немец заметил, что стоит со мной плечом к плечу и держит моего больного. Однако он не отдёрнулся. Остался стоять и выполнять свою задачу.

Дальше мы работали молча и слаженно, будто и не враждовали никогда. Я обвязал канюлю, вывел конец в подставленную склянку, закрепил на груди полосой холста.

Штосс держал, Никитин считал пульс, Робек следил за лицом. Хорошая вышла работа. Командная, я бы даже сказал! Всё так, как и должно быть. Жаль только, анестезиолога не хватает…

Когда я наложил повязку и мы уложили Авдеева обратно на подушки в положении полусидя, он вдруг вздохнул. Вдохнул полной грудью и не смог слёз сдержать. Столько мучений пережил, и всё оказалось не зря.

– Дышу, барин, – пролепетал он. – Ей‑богу, дышу…

– Дышишь, – я вытер руки. – Я ж обещал. Теперь спи. Завтра ещё разок потерпишь, и совсем полегчает.

Он закрыл глаза и почти сразу забылся, на этот раз спокойным сном, а не полуобмороком.

Робек крякнул, потёр загривок.

– Ну, Салтыков, вы не перестаёте удивлять. Читал я про такое, слыхал, что делают, а вот чтоб при мне, да чтоб живой встал… – он покачал головой. – Глядите только, не хвалитесь раньше срока. Рано ему ещё живым числиться. Загноится если опять вокруг трубки… Всё тогда. Помрёт. Сколько раз такое было? Мало кого удавалось вытащить.

– Знаю, Михаил Михайлович. Оттого и трубку промывать буду вином дважды в день и следить, чтоб чисто было. Но начало доброе.

– Доброе, – согласился он. – Ну, я к себе. Вечером загляну, погляжу на вашего воскресшего.

Робек ушёл. Фрол, бормоча себе под нос что‑то про вино и про новомодные затеи, потащил таз выносить. Мы со Штоссом остались в палате вдвоём, если не считать спящих больных.

Странно, а куда делся Мейер? Уже который день Карла Фёдоровича не вижу. Может, отпуск взял или перевёлся куда‑то? Да вот только я не слышал, чтобы местные лекари могли надолго удалиться отдыхать.

Штосс вытер руки, помолчал немного, а потом заговорил.

– У меня был такой больной. Я тогда ещё в полковых ходил. Солдат, грудь пробита пулей, – рассказывал он. – Зажило, да ненадолго. После встала в груди вода, как у вашего. Гнойная эта дрянь, – Штосс старался казаться спокойным, но я ощущал, что говорить ему об этом тяжело. – Я знал, что надо выпустить. Читал у Ларрея, как французы делают. И выпустил. Всё разом… Дурак! До дна всё выпустил, – он помолчал. – Умер солдат у меня под руками. Тут же, за минуту. Побелел, как ваш нынче, только я не знал тогда про то, что ноги выше поднимать надо, и про то, как спускать гной… Думал, что от боли он умер. Оказалось… Сам убил, спешкой.

Вот оно что… Теперь понятно, зачем он влез в операцию. И зачем стал обсуждать со мной больного.

Тяжёлая для него эта тема.

– Оттого вы и знали, куда ноги задирать, – заключил я.

– Оттого и знал, – он наконец поднял на меня глаза, и в них уже не было привычной вражды. – Двенадцать лет прошло, а я его лицо помню. Вы всё сделали верно, Салтыков. По долям, с роздыхом, ноги выше. Так, как я тогда не сумел. И мне… – он запнулся. – Мне отрадно было это увидеть. Хоть однажды увидеть, как это делается правильно!

Он двинулся к двери. У порога остановился, обернулся вполоборота, и на лице его вновь проступила знакомая жёсткая складка, словно он спохватился, что показал лишнее.

– Это не меняет между нами ничего, – тут же заявил он. – Мы с вами по‑прежнему не друзья, и о прочем я своего мнения не переменил. Но нынче вы работали как лекарь, а не как выскочка. Нынче я перед вами снимаю шляпу. Но только нынче.

И вышел.

Странное дело. Из всех похвал, что я собрал в этом веке, эта, от врага, далась мне почему‑то дороже прочих.

К вечеру, как я и предвидел, слух уже гулял по всей больнице. Сиделки шептались по углам, выздоравливающие пересказывали друг другу небылицы, и выходило, будто молодой лекарь Салтыков «отворил человеку грудь и выпустил хворь наружу, как воду из бочки».

Половина верила, половина крестилась. К такому вниманию я уже привык.

Я вышел во двор – выдохнуть.

После спёртого палатного духа хотелось хоть немного освежиться.

Тут за мной хлопнула дверь.

Никитин.

Странное дело, весь день он старался держаться. И был крепким. А теперь, во дворе, при мне одном, его будто подменили. Мял в руках шапку, переступал с ноги на ногу, глядел куда‑то мимо меня, на забор, и даже багровел.

– Алексей Степаныч, – окликнул я. – Чего стоите? Случилось что‑то? Всё там ладно с Авдеевым?

– С Авдеевым… да, ладно, – он сглотнул. – Спит.

– Так что тогда?

Руки у него подрагивали.

– Никитин, – я шагнул ближе, уже без шутки. – На вас лица нет. Стряслось чего? С родней? Дома?

– Дома… – выдавил он и умолк опять.

Плохо дело. Так мнётся человек, у которого беда, а сказать язык не поворачивается.

– Да говорите же наконец, – сказал я мягче. – Не на службе стоим. Что нужно? Помогу, чем сумею, вы меня знаете.

Он поднял на меня глаза. Измученные, полные такой искренней тоски.

– Христом‑богом прошу, Михаил Алексеевич, – выговорил он сипло. – Не как лекаря… как человека. Выручите. Пропаду ведь совсем, с квартиры сгонят, идти некуда…

– Да что случилось‑то⁈ – не выдержал я.

Никитин набрал воздуху, зажмурился, будто перед прыжком в прорубь, и выпалил:

– Свинью вылечить надо.

– Свинью? – переспросил я.

– Свинью, – убито подтвердил Никитин и пристыженно уставился на свои сапоги.

Я оглядел двор, потом Никитина, красного, как варёный рак, и понял, что смеяться нельзя. Человеку было не до смеха. Человек либо сошёл с ума, либо попал в крайне странную ситуацию.

Одно другому, к слову, не мешает.

– Так. Рассказывайте по порядку, Алексей Степанович. С самого начала. Кто, где и почему свинья⁈

История оказалась простой и старой. Жалованье штатного лекаря из разночинных было такое, что курам на смех.

Более того, у Никитина ничего не имелось. Только комнатка. Её он снимал на Песках, у отставной унтер‑офицерской вдовы Степаниды Карповны, и за комнатку эту задолжал за два месяца. Вдова терпела, потому что жилец был тихий, непьющий и учёный, но нынче терпение её кончилось вместе с последней надеждой.

Пески… В двадцать первом веке это престижный центр Питера. Сейчас же это трущобы на отшибе. Десять безликих линий, застроенных деревянными срубами в три окна. Нищета, мещанство и огороды с капустой. Граница города. Из плюсов только геология, так как район сидит на древней песчаной отмели. Когда весь Петербург тонет, на Песках сухо. В остальном место глухое. Богом забытая провинция.

– У неё свинья, Михаил Алексеевич! Понимаю, что звучит странно. Дико, но… Эта свинья, считайте, кормилица всего двора. Степанида Карповна на ней год держится, приплод продаёт. А она третий день лежит и не ест. Хозяйка выла‑выла, а нынче утром объявила: ты, говорит, лекарь или кто? Вылечишь свинью – живи хоть до Рождества Христова, долг обожду! А не вылечишь, съезжай к завтрему, учёный дармоед, моя комната кормильцам нужна, а не книжникам, – Алексей Никитин тяжело вздохнул. – А я, Михаил Алексеевич, свинью эту боюсь трогать. Я же не коновал какой‑то. Я по людям. Куда мне идти‑то, к зиме, с долгом…