В другой ситуации я бы ему не поверил. Решил бы, что это обычная уловка. Но почему-то сейчас интуиция подсказала мне, что обернуться надо.

В пёстрой толпе, привалившись к коновязи, стоял человек и смотрел прямо на меня. Смотрел в открытую, не таясь, будто давно меня приметил и лишь ждал, когда я его замечу. Лица этого я никогда прежде не видел. Но взгляд у него был тяжёлый.

И незнакомец, глянув мне в глаза, едва заметно усмехнулся. Оттолкнулся от коновязи. И не спеша двинулся через толпу.

Прямо ко мне.

Незнакомец шёл ко мне неспешно. Одет он был настолько грязно и неопрятно, что толпа расступалась перед ним сама. Никто не хотел к нему прикасаться.

Я остался на месте. Бежать было глупо да и некуда, а привычка хирурга держать голову ясной, когда дело пахнет скверно, не подвела меня и теперь. Я просто ждал и разглядывал того, кто ко мне шёл.

Высокий, поджарый, лет сорока. Выправка военная, плечи развёрнуты, ступает мягко, на правую ногу хромает. Старая рана, судя по всему. В колене или в бедре. Лицо у него узкое, желтоватое, скулы туго обтянуты кожей.

Печень. Сразу видно, что именно с этим органом у него серьёзные проблемы. Этот человек либо крепко пьёт, либо крепко болен, а вернее всего и то и другое разом. Через всю левую щёку тянулся белёсый рубец, какой оставляет обычно клинок.

Аркашка за моей спиной вдруг засуетился и попятился.

— Ну, я… это… Пойду я, Михайло, — забормотал он, не сводя глаз с незнакомца. — Дела у меня. После договорим.

И сгинул в толпе так скоро, что я и моргнуть не успел. Прыти его я не удивился. Удивило меня то, как побелел он, едва завидев этого человека с рубцом. Я трястись и убегать не собираюсь, но аккуратен буду. Человек передо мной, очевидно, опасный.

Поэтому точно нужно остаться. И разузнать, чем мой предшественник ему не угодил.

Незнакомец остановился в двух шагах от меня. Он оглядел меня с головы до ног, неторопливо. Неприятный взгляд. Так обычно лошадь на торгах осматривают.

— Михаил Алексеевич Салтыков. Вы ли это? — произнёс он. Голос его был ровный, холодный. В фильмах из моего века такой образ обычно давали каким-нибудь убийцам или бандитам.

Паршивое знакомство я завожу, ничего не скажешь.

— С кем имею честь? — спокойно спросил я.

— Имя моё вам без надобности, — он чуть качнул головой. — Я пришёл по делу июльскому. Думаю, его вы не забыли.

— Не припомню за собой никаких июльских дел, — сказал я.

Чистую правду, между прочим! Правда ведь не знаю, что там в июле случилось. Пусть моё заявление его разозлит, но дальше всё пройдёт по моему плану.

Он должен напомнить мне, что случилось месяц назад.

Уголок его рта дёрнулся.

— Память у вас, говорят, коротка на то, что помнить неудобно, — он понизил голос. — Так я напомню. Мне не трудно. В июле сели вы за карты в одном почтенном доме. И встали из-за стола шулером, пойманным за руку. Вы да приятель ваш, что вот сейчас так резво дал дёру. Передёргивали карты в две руки, обобрали человека на полторы тысячи рублей. А когда вас уличили, вы тому человеку плюнули в лицо и ударили его. При свидетелях.

Полторы тысячи. Шулерство в две руки. Плевок и удар по лицу. Хорош же был мой предшественник, ничего не скажешь. Я с трудом удержался, чтобы не выругаться матерно. Одно дело заложенная шпага, другое…

Полторы тысячи рублей! Да откуда ж такие деньги взять?

Я стоял и слушал про чужие грехи, что повисли теперь на мне тяжким чужим долгом. И понимал, что обнаруженные ранее проблемы — лишь вершина айсберга. Предшественник и весь девятнадцатый век уготовили для меня куда больше пакостей, чем я полагал.

— Допустим, — проговорил я, не дрогнув лицом. — И что же тот человек? В суд на меня подаёт?

— В суд? — незнакомец усмехнулся одними губами. — Шулера в суд не тащат, Михаил Алексеевич. И к барьеру не зовут. Разве вы не знаете? К барьеру зовут равного. Так что дуэлью вы не обойдётесь. Шулер чести лишился сам, своими руками. Таких, как вы, учат иначе. Тихо, по-свойски, чтоб чужой глаз не видел. Тот человек не из тех, кто прощает плевок в лицо. И он велел передать вам, что время платить пришло. Никуда вы теперь не денетесь.

Он достал из сумки сложенный вчетверо лист и протянул мне.

— Здесь сказано, где и когда должна состояться встреча. Срок вам неделя. Явитесь сами, вернёте полторы тысячи да ответите за плевок. Или же… — он чуть склонил голову, — мы навестим вас сами, в доме барона Бутурлина. А там уж как выйдет. Позор вам будет точно, в этом не сомневайтесь. А уж касаемо телесной боли… Посмотрим.

И пошёл прочь всё так же неспешно. Будто для него это — прогулка. Словно он и не угрожал мне только что, а лишь мирно побеседовал.

Я развернул лист уже один. Несколько строк твёрдой рукой. Трактир на Васильевском острове, день через неделю. Полторы тысячи рублей.

У меня пересохло во рту. Полторы тысячи! Да у меня и двухсот не наберётся, чтоб шпагу деда выкупить. Какие там тысячи?

Едва незнакомец растворился в толпе, как из-за лотка с репой вынырнул Аркашка. Бледный, протрезвевший разом.

— Видал, кого принесло? — зашептал он, цепляясь за мой рукав. Пальцы его дрожали. — Я ж говорил, не из добрых. Ну что, вспомнил июль-то? Как мы с тобой того толстосума в две руки обчистили, а нас и накрыли? Я уж думал, замяли, обошлось. Ан нет.

— Кого обчистили? Кто тот человек? — я перехватил его руку, не дал улизнуть. — Говори!

— Не-е-ет, — Аркашка замотал головой и попятился. — Имени я и шёпотом не назову. Ты вон плюнул ему в рожу да в зубы заехал, тебе и расхлёбывать. Моё дело другое. Я ничего плохого не сделал, только карты держал! Так что… Прощевай, Михайло. Я тебя по-дружески предупредил. Всё, теперь мы квиты. А что дальше с тобой будет — твои проблемы!

И сгинул, теперь уже окончательно.

Тьфу ты, больно он мне нужен! Я только рад тому факту, что этот Аркашка от меня отвязался. Беда только в том, что заместо него появились новые проблемы.

Я остался стоять посреди галдящей Сенной. Обдумывал произошедшее.

Вот, значит, какое наследство оставил мне прежний хозяин этого тела. Картёжный шулер, пойманный за руку, плюнувший в лицо человеку, которого мне теперь и не вспомнить. Полторы тысячи, которых у меня нет, и неделя сроку. А не явлюсь, так придут к Бутурлиным, под ставший мне родным кров.

Этого я допустить не могу!

Прежде всего надо выяснить, кто этот обиженный богач и чего от него ждать. А кто в столице знает всех и каждого, как не Силантий Поликарпович Скопин? Вот с него и начну. Заодно про тайную больную напомню.

Деньги мне теперь нужны как никогда.

Ничего. Выкручусь. И все эти проблемы я разгребу и переживу. Выйду победителем.

Ещё повоюем!

Назавтра, едва переступил я порог больницы, в нос мне ударил такой крепкий дух уксуса, что аж глаза заслезились. Это кто ж такую дрянь учудил? На добрую засолку огурцов и то меньше уксуса уходит!

Посреди палаты, засучив рукава, орудовал Фрол. Цирюльник тёр уксусной тряпицей лавку, на которой и так уже чисто — хоть обедай! Рядом на полу были расставлены медные тазы, и в каждом мокли инструменты. Никитин жался в углу с кислой миной. Похоже, мой коллега и сам был не в восторге от происходящего.

— Михайло Алексеич! — Фрол выпрямился, сияя от гордости. — Глядите, как у нас нынче чисто! Я ведь теперь по-вашему, по-научному всё делаю. Заразу-то, её чистотой бить надо, вы сами сказывали.

Что-то у меня дурное предчувствие насчёт всего происходящего. Когда Фрол берётся за дело с этаким огнём в глазах, добра не жди.

— Похвально, Фрол, — осторожно сказал я. — А скажи-ка мне, отчего у тебя больные некормленые? Полдень на дворе.

Фрол замялся, поскрёб в затылке.

— Дак это… Посуду я всю в кипятке выварил, по-вашему. А она остыть не успела, обжигаешься. Вот и ждём, покуда простынет. С утра ждём.

Я прикрыл глаза и досчитал про себя до трёх. Старый способ, позволяющий успокоить нервы. Надо взять свои эмоции под контроль — иначе вспылю.