Семён Андреич Загряжский оказался полным стариком с добродушным лицом и оглушительно громким голосом. Он вышел к нам навстречу, распахнул объятия и обрушил на барона поток приветствий.

— Mon cher ami! — загремел он, обнимая Петра Кузьмича. — Enfin! Que je suis heureux de vous voir!

Ну вот… Началось. Причём куда быстрее, чем я полагал.

Я направил всю свою концентрацию в слух, как учила Анастасия. И к своему собственному удивлению, кое-что да понял. Конечно, не слово в слово — на это и рассчитывать не стоит. Большинство оборотов, как и ожидалось, проскользнули мимо.

Но смысл я ухватил чётко. Хозяин радовался встрече, говорил, что счастлив видеть Бутурлина.

Ух, отлично! Всё-таки два дня мучений с носовыми звуками не пропали даром!

Пётр Кузьмич, верный себе, всё же ответил по-русски, коротко и тепло.

— И я рад, Семён Андреич. Здравствуй, старый чёрт. Принимай гостей!

Хозяин, давно его зная, ничуть не обиделся, только расхохотался и хлопнул друга по плечу.

Настал мой черёд. Пётр Кузьмич обернулся ко мне.

— А это Михайло Алексеич Салтыков, сын старинного друга моего, Алексея Петровича. При мне нынче живёт, лекарским делом занимается.

Я поклонился, следуя заученным правилам этикета. Старался выглядеть расслабленным, но глубоко внутри готовился к очередной задаче. Хозяин вполне мог заговорить со мной по-французски. Но, к моему счастью, Семён Андреич не стал переходить на этот язык с незнакомым гостем. Он оглядел меня с головы до ног добрым цепким взглядом и пробасил:

— Салтыкова сын! Как же, наслышан про Алексея Петровича. Как он там, в Москве? Кланяйтесь батюшке при случае! — он не дал мне ответить ни на одну из своих реплик и тут же продолжил: — Лекарь, говорите? Дело хорошее, дело нужное. Милости прошу, сударь, будьте как дома.

— Благодарю за радушие, Семён Андреевич, — ответил я.

Первое испытание я прошёл. Хозяин остался доволен, барон не поморщился, и я с облегчением шагнул в залу следом за хозяевами.

Гостиная создавала впечатление обжитого, людного дома. Народу собралось много, но толпой бы я это собрание не назвал. В основном здесь только знакомые хозяев. Собираются они не в первый раз, а потому держатся по-свойски. Без той натянутой парадности, которая могла бы мне помешать. Всё-таки я привык ещё не ко всем нормам местного этикета.

Сергей, следуя за отцом, ненадолго остановился около меня и прошептал:

— Жадовского ещё нет. Может, и вовсе не будет нынче. Ты не маячь, держись к нашим поближе.

Я кивнул и принялся осматриваться.

Общество собралось пёстрое. Несколько пожилых господ военной выправки толковали в углу о чём-то своём. Видимо, такие же отставные служаки, как и сам хозяин.

Дамы расположились на диванах. С ними болтала остроносая хозяйка Аграфена Тихоновна. Она взглядом ощупывала каждого входящего, будто прикидывала, можно ли извлечь из гостя какие-нибудь слухи.

Рядом с фортепьяно собралась молодёжь. И многие из них обратили на меня внимание. Новое лицо в знакомом кругу всегда притягивает взгляды. А уж лицо с такой репутацией, как у бывшего Михайлы, и подавно. Некоторым, кажется, уже удалось меня узнать.

Вскоре ко мне подплыла сама хозяйка. И улыбка мне её не понравилась. Если хозяин оставил впечатление добродушного человека, то в его жене я мигом уловил капельку яда.

— Так это вы и есть тот самый молодой Салтыков? — осматривая меня, пропела Аграфена Тихоновна. — Наслышаны, наслышаны. О вас, сударь, по Петербургу прелюбопытные истории ходят. Будто бы вы и в части сидеть изволили, и в лекари подались, что для дворянина, согласитесь, престранно. Что же это вас в такое сословие потянуло?

Вопросов она задала достаточно, чтобы несколько человек услышали наш разговор. Ловушка. Ответь я неловко — и к утру люди будут болтать, как молодой Салтыков мялся да краснел, оправдываясь за своё ремесло.

Но я был к такому готов. Подобные уколы я уже отбивал, и не раз.

— Истории ходят, сударыня, оттого, что людям скучно, — ответил я спокойно и с улыбкой. — А в лекари меня потянуло то же, что и всякого, кто хоть раз видел, как умирает человек: желание спасти. Вы говорите, что лекарское сословие престранное? Что ж, может быть. Зато когда у вас или у близких ваших, не приведи бог, прихватит сердце среди ночи, вы за дворянской спесью посылать не станете. Пошлёте за лекарем. Каким бы странным он ни был.

Среди тех, кто слышал наш разговор, послышались одобрительные голоса. Аграфена Тихоновна на миг даже растерялась. Явно не ждала от меня отпора. Но тут же взяла себя в руки и постаралась перевести всё в шутку.

— Ах, как сказано! Остёр! Остёр у вас язык, молодой человек, — она погрозила мне веером и упорхнула к другим гостя.

Я перевёл дух. Первая стычка осталась за мной, но я понимал, что вечер только начинается. И впереди таких стычек ещё целое множество.

Вскоре гостей пригласили к столу. Расселись все просто, кто как хотел. Без долгого чинного разбора. Я оказался с краю, в дальнем конце, и меня это вполне устраивало. Чем дальше от хозяйки с её вопросами, тем спокойнее.

Заиграла музыка, забегали лакеи с блюдами, и в гостиной поднялся гул застольной беседы. Французский перемешивался с русским, но пока что у меня не было повода вслушиваться в чужие разговоры.

Я ел неспешно, держался тихо и вскоре поймал себя на мысли, что вечер складывается недурно. Язык меня не выдал, хозяйку я осадил, барон поглядывал одобрительно — всё идёт по плану.

И ровно в тот момент, когда я уже решил, что гроза прошла стороной, в дверях столовой возникло движение.

Прибыл запоздавший гость. Головы гостей повернулись к дверям. И по их шепоткам я сразу понял, что прибыл тот, кого здесь хорошо знают и давно ждут.

Сергей поймал мой взгляд и коротким кивком дал понять, что за человек только что прибыл.

В столовую, улыбаясь обществу, вошёл Аполлон Гаврилович Жадовский.

— Прошу простить опоздавшего, господа! — провозгласил он с порога. — Каюсь, каюсь! Но согласитесь: лучше явиться к концу хорошего ужина, чем к началу дурного.

По столу прокатился смешок. Я сходу понял, каков из себя этот человек. Жадовский из тех, кому достаточно раскрыть рот — и все остальные сразу к нему потянутся.

Он прошёл вдоль стола, рассыпая поклоны хозяевам, поцеловал руку Аграфене Тихоновне. Затем покивал знакомым, роняя на ходу словечки, от которых гости то и дело заливались хохотом. Теперь понятно, почему меня просили быть с ним осторожным. Этот человек владеет вниманием всего зала.

Вдруг, закончив обход, Жадовский сделал то, чего я никак не ждал.

Он направился прямиком в дальний конец стола и опустился на свободный стул рядом со мной. Да так непринуждённо, будто место это держали для него весь вечер.

Через мгновение Аполлон Гаврилович повернулся ко мне, улыбнулся во весь рот и жестом поманил к себе.

Будто собирался что-то мне прошептать.

Я склонился к нему, как того требовала учтивость. И уже готовился к удару. Не к физическому, разумеется, а к словесному. Несколько дней Сергей да и остальные Бутурлины мучили меня слухами про этого Аполлона Гавриловича.

Поэтому я и старался быть во всеоружии.

— Аполлон Гаврилович Жадовский, к вашим услугам, — он представился первым. Грациозно склонил голову, а затем добавил: — А вы, стало быть, и есть тот самый молодой Салтыков, что при бароне Бутурлине? Наслышан нынче краем уха. Будем знакомы.

— Будем, — отозвался я.

Имя моё он уже прознал. Вопрос только в том — когда. Заранее или действительно услышал его только сейчас?

— Скажите, Михайло Алексеич, — снова заговорил Жадовский, но уже шёпотом, чтобы нас никто не услышал, — вам не кажется, что общество наше нынче скучает? Поглядите на эти лица! Какие-то все сонные, тоскливые… Мне это не по нраву. Им до смерти надобно развлечение, а развлечь их некому. Так не подсобить ли нам с вами доброму Семёну Андреичу? Затеем спор! Как вам, а? Любой спор, о чём угодно, лишь бы он был с огоньком. Вы человек новый, а я человек языкастый. Вдвоём мы их растормошим, и вечер запомнится. Что скажете?