И со мной он говорит лично, вероятно, лишь по той причине, что сам же меня в больницу и привёл.

— Живы, — повторил Сабуров ровно. — А померли бы? Под вашим ножом, без утверждения, без дозволения? Кто бы за это отвечал? Больница, а с ней и самое имя государыни, что эта больница носит. Об этом вы думали, когда резали?

— Я думал о том, что через минуту он задохнётся, — сказал я. — На размышления о дозволении времени не было.

Странно, что он болтает именно о вчерашнем больном. Будто ему доложили свежие новости… Как любопытно.

Сабуров помолчал, постукивая пером о край чернильницы.

— Дерзко отвечаете, — он отложил жалобу и придвинул второй лист. — А вот за вас ходатайство. От главного врача, господина Робека. Он ручается за вас своим именем и просит утвердить в штате без промедления. Пишет также, что вы вчера спасли человека, коего он сам спасти не умел, — Сабуров поднял на меня взгляд. — Робек попусту имени своего не кладёт. За всё то время, что я его знаю, он ни за кого так не вступался.

— Тот человек — его давний помощник, — сказал я. — Господин Робек к нему сердцем прикипел.

— Оттого и взвешиваю его слово осторожно, — сухо отозвался Сабуров. — Сердце в таких делах плохой советчик, — он сложил оба листа перед собой. — Но и Штосса я знаю. Такие доносы я читаю уже давно. И их стало так много, что я, честно говоря, невольно начал делить их надвое.

— Рад, что вы хоть как-то их делите, — сдержав улыбку, ответил я.

— Между тем… Вы у Петра Кузьмича Бутурлина живёте, — обронил он вдруг. — Мы с ним не первый год знакомы. Порядочный дом.

— Живу, ваше превосходительство.

— Это к делу не относится, — отрезал он. — Я не по знакомству решаю, запомните это накрепко. Пусть я вам и помог один раз, но больше этого не повторится.

Он взял перо, обмакнул, и на миг в кабинете стало так тихо, что я слышал скрип его стула.

— Утверждаю вас в штате, — проговорил он, выводя строку. — И не думайте, будто моё мнение таковым будет всегда. Держу вас за то лишь, что за вас поручился человек, которому я верю, да что больные ваши покуда живы. Говорят, лечите вы хорошо. Оно и славно. Жалованье с первого числа.

Я перевёл дух.

— Но запомните, господин Салтыков, — он поднял перо, и голос его сделался жёстче железа. — Один мертвец не по науке, один больной, коего вы уморите своим самовольством, — и я выпишу вас из штата прежде, чем Робек добежит до моего кабинета. Второго ходатайства не будет. Я за вами буду смотреть. Ступайте.

В больницу я воротился к полудню, ещё не остыв от опекунского кабинета. Штосса я нашёл в ординаторской. Он сидел над своими ведомостями, и когда я вошёл, перо его на миг замерло, а после заскрипело снова, будто я и не входил.

— Меня утвердили в штате, Иван Георгиевич, — спокойно заключил я. — Подумал, вам любопытно узнать первым.

Перо остановилось, и Штосс тут же поднял голову. Я отметил, что рана на его брови окончательно зажила.

Теперь осталось только одно напоминание о моём предшественнике — шрам.

— Знаю уже, — проговорил он ровно. — В этом доме всё узнаётся скоро.

— Ваша бумага была хороша, — продолжал я. — Обстоятельная. Сабуров её дважды прочёл.

— И всё же решил про неё забыть, — Штосс отложил перо. Лицо его оставалось спокойным, только желваки чуть шевельнулись. — Оттого, что за вас вступился Робек. Имя решило. А не наука ваша и не ваша правда!

— Вы так думаете? — пожал плечами я.

— Да. Вам повезло, Салтыков, что старик к вам благоволит.

— Повезло, — не стал я спорить. — А ещё повезло больным, которых я не уморил кровопусканием. Их, знаете ли, тоже считают.

Штосс усмехнулся краем рта, и усмешка эта была нехорошей.

— Считают. Покуда считают выживших. Но когда-нибудь и у вас пациент умрёт. Пусть я проиграл. Уже дважды вам проиграл, да, но… Я терпелив, Салтыков. Я умею ждать.

— Вот что я вам скажу, Иван Георгиевич. Воюйте со мной сколько угодно. Но пусть это будет война со мной, а не с моими больными. Помните, что больные важнее нашей с вами ссоры. В следующий раз, собирая на меня бумаги, помните, что под каждым таким листом живой человек. Не подведите его под смерть ради своих интриг.

Штосс молчал. Я видел, как в лице его что-то дрогнуло. На стыд он был неспособен. По крайней мере, мне так казалось. Значит, то был холодный расчёт. Он понял, что этот раунд проиграл и что давить дальше сейчас нет смысла.

— Ступайте лечить, господин штатный лекарь, — проговорил он наконец, и в титуле этом было больше яда, чем в ином проклятии. — Ваш выход. Пока что ваш.

Я вышел, спиной чувствуя его взгляд. Он никогда не простит меня за поступки предшественника. А я вряд ли спущу ему с рук все те палки, что он вечно пытается воткнуть мне в колёса.

Одно сражение я выиграл. Но война со Штоссом, к сожалению, ещё только начиналась.

Домой я воротился в сумерках, вымотанный так, что ноги едва несли. Гриша встретил меня в передней, принял плащ и внимательно посмотрел на меня.

— Осунулись вы, барин. Устали? Совсем себя не жалеете. Велеть, чтоб чаю согрели?

— Вели, Гриша. Да не хлопочи слишком, я нынче не голоден.

В доме было тихо. Из-за двери Сергея пробивался свет. Не уехал ещё, сборы шли своим чередом, и оттого, что он пока здесь, под этой крышей, делалось чуть спокойнее. Барон, надо думать, уже отошёл ко сну. Наливки при новом режиме ему не полагалось, оттого он ложился рано да ворчал.

Я прошёл к себе, опустился на постель и не сразу нашёл силы стянуть сапоги. День вышел долгий. Утром Сабуров, после Штосс, а вчера и вовсе целая история с трахеостомией…

И вот я штатный лекарь с жалованьем, чего и добивался. А облегчения пока нет.

Потому что оставалось ещё одно дело, и оно ждать не желало.

Я взял со стола свечу, придвинул листок, где вёл свой нехитрый счёт дням, и пальцем прошёл по чёрточкам.

Встреча на Сенной, человек с белёсым рубцом через щёку. И дал он мне неделю сроку. Я считал и пересчитывал, и всякий раз выходило одно: неделя истекала. Ещё пару дней, и мне надлежало явиться в тот трактир на Васильевском.

Явиться… И что? Принести полторы тысячи, которых у меня нет и близко? Таких денег мне не собрать ни к сроку, ни за целый год.

Нет. За эти деньги нужно бороться. За деньги и за свою жизнь.

Я потёр лицо ладонями. Не пойти было нельзя. Не придёшь — сочтут, что струсил, и позор докатится до Бутурлиных, а там и до отца. Прийти с пустыми руками тоже позор, да ещё и со всей опасностью для шкуры. Куда ни кинь, всюду клин.

Только теперь я знал то, чего не знал прежний Михайло. Меня не обыграли честно. Обобрали шулера и повесили чужую вину. А раз так, ползти на брюхе и вымаливать отсрочку я не стану.

Идти туда с пустыми руками и покорной шеей я тоже не собирался. В голове у меня уже складывался свой ход.

Для этого мне нужно было оружие. Только не шпага, что тлеет в закладе у Скопина, и не пистолет, которого я и держать-то толком не умею.

Оружие мне надобно совсем иное.

Своё, лекарское.

Проснулся я ещё до рассвета, и сон как рукой сняло.

Вчерашнее решение за ночь не растаяло и не показалось ерундой, как это часто случается с ночными мыслями. Более того, свой новый план я разложил по шагам, и каждый шаг теперь ждал своего часа.

Покуда дом спал, я сел у окна и ещё раз, трезвой утренней головой, перебрал весь свой план от начала до конца.

Что мы имеем? Серьёзную проблему, которую с сегодняшнего дня я собираюсь решать. И решать её я буду радикально.

Правду я знал, но беда в том, что она сама по себе мне ничего не давала. Гришкино слово против слова господ веса не имеет. Лакей их съехал невесть куда. Оставалась одна ниточка, и звали её Аркашка. Или Аркадий Венедиктович Выжигин. Фамилию его я вспомнил совсем недавно.

Аркашка сидел в тот вечер за тем же столом. Он же после разносил по городу, будто мы мухлевали вместе. Кто навёл заезжих на пьяного барина с деньгами, кто подсказал, где садиться и кого поить? Больно уж складно всё легло одно к одному. И коли я прав, то Аркашка в этом деле не только свидетель, но и соучастник. Трусливый и продажный.