Да. Пожалуй, можно.

Вечером я сел за письма.

Первым ушёл запрос Робеку, короткий и сухой, как он и велел.

«Прошу подтвердить письменно, что в июле сего года вы держали в руках снаряд для выслушивания груди работы лекаря Салтыкова и брали его для проверки».

Число, подпись.

Гришка снёс пакет на ночь глядя.

Потом я поднялся к Готье. Хотел немного передохнуть, а общение с учителем всегда мне в этом помогало. Ему я часто рассказывал о своих достижениях и получал дельные советы.

Тот сидел при свече, с книгой, и дверь отворил на первый стук.

– Лука Осипович, я с новостью. Книга моя безымянная получила первую главу.

– Вот как. И о чём же она?

– О том, чего делать нельзя. Никогда и никому.

Другими словами, глава была о противопоказаниях.

Готье подумал, кивнул и поглядел на меня поверх очков.

– Начинать с запретов. – Он прищурился. – Знаете, сударь, так строят фехтовальные школы. Сперва учат, куда не подставляться, а уж после, куда колоть. Дурного в таком порядке нет.

Что и требовалось доказать. Я не ошибся, и Готье считал точно так же

Я спустился к себе, и спать бы мне лечь, а я вместо этого снова достал протест. Захотелось перечитать его ещё раз, уже спокойно. Днём бумага жалит, а к ночи из неё проступает почерк написавшего.

Свеча горела ровно. Я читал медленно, строку за строкой.

И на третьей строке остановился.

Перечитал. Потом ещё раз, медленно, чуть ли не по слогам.

Поднялся, достал из ящика стола своё печатное наставление, то самое, что идёт с каждым футляром, и положил оба листа рядом. Поднёс свечу ближе.

Вот значит как…

Ошибки не было. Я проверил слово за словом, как проверяют дозу яда, и ошибки не было!

Вот теперь я понял про господина Шамшева одну вещь. Простую, ясную и такую, от которой вся завтрашняя война поворачивалась другим боком.

Жадовский ошибался, и барон ошибался вместе с ним.

А хуже всего, что до этой самой минуты ошибался и я.

Всё не то, чем кажется.

Зародилась у меня мысль, что Шамшев никого не обманывал. Что на самом деле он не пытался украсть моё изобретение.

А потому я приступил к изучению документов.

Два листа лежали передо мной рядом.

Слева протест господина Шамшева, полный, со всеми доводами. Справа моё печатное наставление, то самое, что вкладывается в каждый футляр с трубкой.

В протесте стояло. «Снаряд для выслушивания груди, приставя один конец к груди больного, другим же к уху».

В наставлении моём стояло. «Снаряд для выслушивания груди. Приставить один конец к груди больного, другим же к уху».

Слово в слово.

Дальше пошло то же самое. Где протест описывал трубку, там он описывал её моими оборотами, в моём порядке, с моими словечками. А наставление моё отдельно не продаётся, оно всегда идёт в футляре, рядом с трубкой. Стало быть, писавший держал мою трубку в руках и наставление выучил наизусть.

Вор. Так я подумал изначально. Вор, да ещё прилежный. Но всё оказалось совсем не так, как я полагал.

Мне бы на этом остановиться и лечь спать. Но у меня появилась мысль. Понимание того, что на самом деле происходит. Теперь я был уверен, что все мы ошибаемся и рискуем ввязаться в конфликт, в котором разом проиграю и я, и барон Бутурлин и все, кто был связан с моим изобретением.

Нужно убедиться. Изучить все документы подробнее, чтобы подтвердить мою догадку.

Протест был толстый, листов на шесть, и я со злости стал читать его весь, до последней страницы.

На последней странице было подшито приложение.

«Список с прошения, поданного в апреле сего года».

То самое апрельское прошение. Про которое Жадовский сказал «слуховой рожок для тугоухих», и про которое весь город, видать, говорил то же. Я стал читать его от скуки, для порядка.

И на второй строке перестал дышать.

«Снаряд трубчатый для выслушивания болезней в груди человеческой. Поставляется со вставною втулкою, ибо со втулкою внятно слышится биение сердце. А если её вынуть, то слышится дыхание».

Я перечёл. Поднёс свечу так близко, что едва не подпалил лист.

Никакого рожка там описано не было.

В апрельском прошении, чёрным по белому, была описана трубка. Не рожок для глухих, а трубка для слушания больных. Моя трубка, вся, от назначения до устройства. И даже больше, чем моя…

Потому что там стояла втулка. И это очень важная деталь.

Втулка это пробка, деревянный стерженёк в канале трубки. Вставил, и лучше слышно сердце. Вынул, и лучше слышно дыхание. В моём веке я знал, что до этой пробки додумается доктор Лаэннек, годам к двадцатым, и на ней будет стоять вся наука выслушивания. Я про втулку знал с самого начала. И нарочно молчал о ней, берёг вторым козырем, чтобы не пугать этот век двумя новинками разом. Про неё не знала ни одна живая душа. Ни в наставлении моём её нет, ни в прошении, нигде.

А в этой бумаге она была. С числом. Апрель.

В апреле я ещё не свернул свой первый бумажный лист. В апреле меня самого здесь ещё даже не было. Я попал в этот век в июле.

Я встал из‑за стола. Прошёлся по комнате. Сел обратно.

Списать это было неоткуда. В апреле на всём белом свете не существовало ничего, откуда это можно списать. Выходило одно, и от этого картина моя переворачивалась вверх дном.

Он изобрёл её сам.

Своей головой, своими руками, в своей мастерской. И по бумагам, по казённым числам, он изобрёл её раньше меня.

Вот теперь я понял, в чём мы все ошибались, каждый по‑своему. Жадовский со всеми его осведомителями поверил, что Шамшев изобретает рожки, хотя сам бумаги не читал, как не читал её, похоже, никто в городе.

Барон видел в Шамшеве мошенника, польстившегося на чужое. Я тоже ошибался. И видел за ним руку Красовского. Думал, что это очередной гад из той же шайки, который хочет выжить меня со свету.

А за протестом не стояло ни мошенника, ни Красовского. За ним стоял мастер, который сделал ту же вещь, что и я, и сделал первым.

И тут ко мне пришла вторая мысль, ещё похуже первой.

Я поглядел на это дело его глазами.

Живёт человек. Точит рожки, копается в своём деле четырнадцать лет. Зимой доходит до трубки, весной подаёт прошение, честь по чести. И тишина, никто не берёт, никому не надобно.

Получается, что трубку он изобрёл, но её никто не покупал!

А осенью он узнаёт, что по городу идёт нарасхват трубка лекаря Салтыкова. И вместе с ней начинают покупать его товар. А трубка та же самая. До последней мелочи. Он покупает её, кладёт рядом со своей, сравнивает, как я нынче сравнивал бумаги.

Что он должен подумать?

То же, что подумал бы я. Что кто‑то ловкий срисовал оттуда его снаряд и пустил в продажу под своим именем.

Что его обокрали. И что вор это я.

Мы с этим человеком, не видав друг друга в глаза, считали один другого ворами. Оба искренне. Оба с доказательствами на руках.

Только его доказательство лежало в Департаменте с апреля. А моё ходило по городу с октября.

Была и третья мысль.

В моём веке трубку для выслушивания изобрёл француз Лаэннек, через четырнадцать лет. Это я знал твёрдо, как таблицу умножения. А про русского мастера Шамшева, который дошёл до того же в тысяча восемьсот пятом, моя память не знала ничего. Совсем ничего.

Как же так? Куда он делся из истории, человек с такой головой?

Есть у меня догадка. Но пока я не стал об этом раздумывать. Ответ для меня уже был очевиден. Но лучше всё же уточнить свои догадки…

Вместо дальнейших размышлений на эту тему, я взялся за другие.

Ежели он изобрёл сам, то зачем ему было покупать мою трубку? А затем, зачем я нынче положил рядом два листа. Сравнить. Убедиться. Так делает человек, который проверяет, обокрали его или нет.