Досиживать вечер спокойно я после такого не мог, и назавтра с утра поехал глядеть тот двор за Средней Рогаткой. Глядеть только, ничего больше. Балуев отговаривал, сулил послать людей, но тут я упёрся. Медь моя, и глаза мои.

Двор стоял там, где сказано, за старым кирпичным сараем, в стороне от тракта. Забор новый, тесовый, в человеческий рост, ворота крепкие. Я оставил сани за сараем и подошёл пешим, со стороны пустыря, где в заборе сыскалась щель.

И в эту щель я увидел то, за чем ехал

Посреди двора, на кирпичной подушке, стоял мой куб. Целый, тёмный, тускло‑медный, тот самый, я узнал бы его из тысячи по мятой горловине. А вокруг него шла работа, спорая и хозяйская.

Двое каменщиков перекладывали под него печь, третий таскал кирпич. У стены лежало новое тесовое корыто и медный змеевик, блестящий, только с верстака. Поодаль дымилась времянка, и рядом с ней грелись работники.

Надо сказать, впечатление от этого у меня сложилось однозначное. Во дворе стоит такая деловая суета, будто людям всем этим щедро платят за их работу. Иначе не бывает.

Печь, подушка, змеевик. Вся схема моя, до последней мелочи.

Краденое прятать они даже не пытались. Там вовсю шла стройка. То же самое, что строил я у Лемке, один в один. Словно по моему же чертежу всё и делалось. Моё дело копировали, спокойно и с размахом, на чужие деньги, о которых говорил Лемке.

Я стоял у щели и приготовился уже было отходить, чтобы составить план «атаки» на это заведение.

И в этот момент из дома во двор вышли двое. Первый, по виду приказчик, что‑то говорил и показывал на печь.

А второй слушал, заложив руки за спину, и изредка кивал. Стоял он вполоборота ко мне, в добротной тёмной шубе, и было в его манере слушать что‑то такое, от чего каменщики работали не разгибаясь.

Потом он повернулся, и я увидел лицо.

И этого человека я прекрасно знал.

Клавдий Петрович Ренар.

Тот самый обходительный француз из лионских страдальцев, с которым меня свёл Полторацкий на своём вечере. Тот, кто показывал дамам свежий рубец, выдавая его за память о революционном штыке. Тот, кто на прощание любезнейшим образом расспрашивал меня об учителе Бутурлиных.

И вот теперь он стоял посреди двора, где на кирпичной подушке стоял мой краденый куб, и распоряжался работниками так, что каменщики не разгибались.

Первым моим желанием было выйти из‑за забора и шагнуть во двор.

Но я всё же сдержался. Вместо того я прижался к щели плотнее, задержал дыхание и стал слушать. Двое у печи говорили, не таясь. День выдался морозный, но не ветреный, а потому я хорошо слышал, о чём они беседуют.

– … печь чтоб к марту стояла, Клавдий Петрович, раньше не выйдет, – частил приказчик, тыча рукавицей. – Каменщики божатся, к марту. А корыто и змеевик хоть нынче ставь.

– К марту так к марту. – Голос у Ренара был всё тот же, мягкий, любезный, каким он рассказывал дамам про лионские страдания. – Кора когда будет?

– Сговорено. Только не голландская, голландская кусается. Повезут с юга, через Одессу, там она вполовину дешевле.

– Вполовину дешевле и вполовину слабее. – Ренар усмехнулся. – Впрочем, неважно. На ярлыке про то писать не станут. Наставления к склянкам наш лекарь уже сочиняет, я читал. Выходит у него убедительно, хоть сейчас в печать.

Наш лекарь. Я стоял, вжавшись щекой в мёрзлый тёс, и запоминал каждое слово.

Они потолковали ещё про извёстку, про сторожа и про какие‑то бочки, а после ушли в дом, и я тихо отступил от забора, добрался до саней и велел трогать.

Думал я всю обратную дорогу, и мысли мои укладывались в три коротких вывода.

Первый. Они не медь украли. Они забрали моё дело целиком, от печи до печатного наставления, и собираются торговать тем же, чем торгую я, только дешевле, слабее и с обманом на ярлыке. Куб им был нужен ровно затем же, зачем и мне. Другого в военное время не сыскать.

Второй вывод не складывался, и я честно себе в этом признался. Ренар. Ну не клеился он к этому двору! Книжник, переводчик, живёт с чужих строк. Ищет вовсю своего земляка Готье, об этом я уже давно знаю. И вдруг стоит хозяином при краденом кубе и рассуждает про кору с ярлыками.

Зачем? Мои изобретения красть?

Так он в медицине не смыслит ни черта, ему трубку от клизмы не отличить. Денег на такой размах у переводчика нет и быть не может, тут одной меди на тысячу, да двор, да люди… Стало быть, либо я чего‑то о нём не знаю, либо хозяин всего этого дела вовсе не он.

Картина выходит странная, и никак она не складывается. Совсем недавно Ренар был заинтересован одним лишь Готье, а тут вдруг ввязывается в нашу фармацевтическую гонку? Бред.

Но я сделал по дороге и главный вывод. Третий, самый трезвый.

Соваться туда мне нельзя. По крайней мере, пока что. Какой будет толк от того, что я влечу и примусь кричать? Никакого.

Бумаги на куб у них, надо полагать, выправлены не хуже той, ижорской. А у меня на руках что? Мятая горловина, которую я узнал через щель в заборе? Явись я туда с обвинением, меня же и выведут за ворота, а к вечеру весь город будет знать, что лекарь Салтыков бегает по чужим дворам и кричит про воров.

Одно меня во всём этом бесило особенно. Они были в своём праве.

Привилегию я подавал одну, и ту на трубку, и ползёт она по инстанциям уже очень долго. А на хину я её и не просил, и попросить не мог. Кору варят в Европе полтораста лет, и всякий аптекарь от Лиссабона до Риги волен варить её у себя на кухне. Привилегию жалуют за новое, а тут новизны нет. А точнее, её пока что попросту не поймут. С таким прошением меня подняли бы на смех в первой же канцелярии.

Стало быть, вари кору хоть в бане, закон тебе не указ.

Защиту в прошлый раз я выбрал себе другую, и выбрал сам, ещё осенью. Отец тогда сказал, проси не денег, а имени, и я поставил на имя, на клеймо и на печатное наставление. Потому что имя привилегией не отнимешь.

Оттого теперь и возникают такие проблемы. Но они были неизбежны. Единственное, чего мы могли избежать, – утечки нашего плана и нашего рецепта. И как всё это ушло, мне ещё только предстояло разобраться.

А касаемо законности…

Незаконно у них выходило только одно, и я его уже услышал через забор. Кору вполовину слабее будут делать, а на ярлыке про то писать не станут. Вот это уже подлог, и вот за это можно взять за горло. Только доказывать придётся не словами.

И оттого мне вдруг сделалось ясно, зачем им понадобился именно Ренар. Имени моего они на склянку не поставят, за это в прошлый раз уже отдали под суд сбежавшего Сычёва, которого, похоже, так до сих пор и не нашли. И далеко не факт, что найдут.

А вот сочинить ярлык и наставление так, чтобы придраться было не к чему, – на это лекарь не годится. На это нужен человек, разбирающийся в слове. Таким человеком как раз и является Ренар.

Непоняток пока много. Но история получается прелюбопытнейшая.

Лекарь Красовский, аптекарь Функ и, похоже, Ренар – человек при бумагах. И над этой троицей явно стоит кто‑то ещё.

Да тут, выходит дело, против меня целую организацию создали! Вот ещё один аргумент, почему мне не стоит кричать об их махинациях.

Нет уж. С этими людьми мне надобно воевать так, как воюют они сами. Бумагой, терпением и чужими руками. Другими словами – хитростью.

Военный совет я собрал назавтра у Лемке, при закрытых ставнях. Сам Адам Васильевич, лудильщик Мироныч и я. Подмастерьев я велел покуда разослать с поручениями, и Лемке поглядел на меня поверх очков, поняв всё сразу.

– Думаете, подмастерья передали наши с вами рецепты и чертежи? – спросил он. – Подозреваете моих?

– Нет, просто проверяю ваших людей, – поправил я. – Это разные вещи. Утечка была, Адам Васильевич, тут гадать нечего. Про кубы под Шлиссельбургом знали вы, я, Евсей Мироныч, Балуев с Андреем да двое ваших. Больше никто.