– Лион, сударь. Всё началось и кончилось в Лионе, – принялся рассказывать о своём прошлом учитель.

Видимо, мы с Готье достаточно сблизились за столь короткий срок, что могли уже назваться друзьями. И, полагаю, я был первым человеком в Российской Империи, которому Лука Осипович решил поведать правду.

Мы стояли на мосту, и Готье говорил, глядя на воду. Рассказывал он историю, которую скрывал двенадцать лет. И, наконец, она вырвалась наружу.

– Лето девяносто третьего года, – продолжил он. – Город поднялся против Конвента. Не за короля, что бы вам ни говорили здешние салоны. За себя. Париж прислал нам своих комиссаров, и комиссары эти вешали наших людей, и город их выгнал. А после Париж прислал армию.

Лион был богатейшим купеческим городом, иначе назывался французской столицей шёлка. Если я правильно помню историю, летом девяносто третьего он поднялся против Конвента, революционного парламента в Париже, который под предлогом защиты свободы установил в стране диктатуру и террор.

Другими словами, Готье выступал на стороне обычных граждан, которые просто хотели спокойно жить, торговать и не желали, чтобы у них отбирали последнее имущество и рубили головы всем подряд.

– Сколько вам было? – поинтересовался я.

– Восемнадцать, – он усмехнулся углом рта. – Возраст, в котором всё просто. Отец писал бумаги и говорил, что мы, следуя закону, легко переживём это безумие. А я… – он выдержал паузу. – Я тогда пошёл в седло. Верхом я сидел с семи лет, как всякий сын хорошей фамилии. Всё было как положено. В осаду это умение стало моим ремеслом.

– Так кем вы были? – решил уточнить я.

Рассказ Готье ещё нужно было расшифровать. Всё‑таки не все детали того века я знал так уж хорошо. Поэтому задавал вопрос за вопросом.

– Я был вестовым, сударь, – ответил он. – Два месяца возил приказы под ядрами, от батареи к батарее, и лошадей подо мной убило двух. Вот вам и вся моя кавалерия, о которой вы могли подумать. Потому и есть у меня опыт в этом деле. Отсюда он, понимаете? Осада делает из манежного мальчика конника быстрее любого полка.

Пока Готье глядел на серую воду, я мысленно перелистывал учебники истории своего века. В питерских салонах всех беглых французов огульно считали «роялистами», пострадавшими в борьбе за трон, но Готье сейчас открывал мне суровую правду.

Поднялись эти люди, в числе которых был сам Готье, не ради короля, а ради собственной свободы. И кончилось это плохо.

Но Луи, или как его тут называют – Луке – ему повезло. Он умел держаться в седле и сумел выбраться из этого ада на самый край Европы, сменив кавалерийские будни на скучную долю домашнего учителя в доме Бутурлиных.

Он молчал, пока я всё это обдумывал. Историю я знал. Не идеально, но вопросами этими интересовался, и оттого мог разобраться в словах Готье.

Правда, книги – это одно. А слушать историю из уст человека, у которого вместе с домом отняли и само имя города, оказалось совсем иным делом.

– Девятого октября город пал. Знаете, что они сделали первым делом? – горько хмыкнул он. – Они постановили, что Лиона больше нет. Декретом. Само имя отняли у города, велели звать его иначе и дома лучших улиц срыть до основания. Я это к тому говорю, сударь, чтобы вы понимали, какие это были люди… – он выдержал паузу. – Потом начались казни. Гильотина не поспевала, и на равнине за городом стреляли картечью в связанных. Я не буду вам этого описывать. Был там, искал среди них одного человека и не нашёл, и до сих пор не знаю, счастье это или нет.

– А отец? – поинтересовался я. – С ним что в итоге стало?

– Отец остался верен себе, – голос Готье не дрогнул, и от этой ровности делалось холоднее, чем от крика. – Он писал прошения. О помиловании. Составлял их даром всякому, кто просил: вдовам, ремесленникам, всем. Юрист, понимаете? Он верил, что бумага, составленная по форме, что‑то значит даже у безумцев. В декабре за ним пришли. Судила его комиссия, четверть часа на всё. Прошения его лежали на столе как улика. Пособничество врагам свободы. Через два дня его не стало.

Я молчал. Что тут скажешь? История ужасная, и теперь я понимал уже окончательно, что опасности для детей и семьи Бутурлиных Готье не представляет.

Хотя, признаться, я так чувствовал с самого начала. Имя он скрывает, но не чтобы обмануть хозяев дома.

А чтобы обмануть своих врагов.

– Дальше вы знаете. Уже рассказывал, – заключил он.

– Помню. Зима, горы, Женева и некий Луи Готье, который и отдал вам своё имя.

– Да, вот только весь этот рассказ я затеял не просто так. Ведь не поведал вам главного. То, чего вы пока что ещё не знаете… – он напрягся. – В той комиссии, что судила отца, сидело пятеро. Четверо были злодеи обыкновенные, пьяные от власти, таких тогда были тысячи. А пятый был другой. Молодой, трезвый, речистый. Он вёл бумаги, ставил подписи. Я видел его трижды, сударь. Раз в комиссии, когда носил отцу бельё. Раз на площади. И раз в списках, где против отцовской фамилии стояла его рука. Я узнаю его из тысячи и через пятьдесят лет.

– И к чему вы ведёте? Хотите сказать, что этот человек…

– Да, – кивнул Готье. – Он жив. И он здесь.

В этот момент я впервые увидел, как в глазах сдержанного добродушного учителя промелькнула злость. Будто передо мной уже стоял не тот, кто обучает Митю и Николая грамоте, а солдат, способный в любой момент расправиться с человеком.

– Он бежал, объявил себя жертвой террора, пострадавшим за убеждения. Нынче он здесь. В Петербурге. В чести и в почёте, принят в домах, эмиграция ему сочувствует, русские ему верят. Он выстроил себе новую жизнь на костях людей, которым подписывал казнь. И на всём свете осталось, я полагаю, не больше одного человека, который может сказать, кем он был на самом деле. И этот человек стоит перед вами.

– Так как его зовут? – поинтересовался я.

– Нет, – он качнул головой. – Имени я вам не назову, и не просите. Не из недоверия, поймите правильно. Другие люди, те, кто его знал, уже погибли. Остался только я. Знание этого имени, сударь, убивает тех, кто им владеет. Я не для того двенадцать лет молчал, чтобы теперь повесить его вам на шею.

– Тогда зачем вы мне всё рассказали? – начал я и сам себя остановил. – Нет, погодите. Сперва другой вопрос, и важный. Вы его узнаете из тысячи. А он вас?

– А вот это, сударь, единственная моя козырная карта, – Готье усмехнулся, невесело и остро. – Нет. Не узнает. Кем я был для него? Мальчишкой, носившим бельё в тюрьму, одним из сотен. Я знаю его в лицо, а он меня нет, и покуда это так – я жив.

– Погодите, но когда мы с вами сидели в кофейне, – вспомнил я. – После нас поймал старик на Невском. Он узнал вас!

– Оттого старик этот и страшен. Как раз он и может случайно обмолвиться где‑нибудь обо мне. И тогда…

– Тогда отчего не уехать? Империя велика, – подметил я. – А ещё я слышал, что ваши очень активно бегут в Америку. Разве у вас нет такой возможности?

– А вы умён, сударь. Будто в шахматы со мной играете снова. Видите все пути и для атаки и для отступления, – улыбнулся Готье. – Я думал об этом. Но представьте, сколько я уже пробежал? Митава, Рига, Петербург. Всякий раз, как я начинаю где‑то жить, приходится ехать дальше. Я устал.

– Желаете остаться здесь? Несмотря ни на что? – я прощупывал характер Готье ещё глубже. Теперь этот человек раскрылся для меня с совершенно иной стороны.

– Здесь у меня двое мальчишек, которым я нужен, – тут в его взгляде промелькнула уже искренняя улыбка, – дом, где со мной здороваются, и один человек, с которым можно болтать и играть в шахматы. И которому можно довериться. Это больше, чем у меня было за двенадцать лет. Бегать я больше не стану. Отбегался.

– Мне лестно это слышать. И не сомневайтесь, я вашей тайны раскрывать не стану, – кивнул я. – Вот только вы до сих пор не ответили на мой вопрос. Зачем рассказали мне об этом? Только из доверия?