Я не допустил ошибки. Отказаться от суда я не мог. Это правильно! Я должен защитить свои права.

Казалось бы, можно было переговорить с братом заранее, попытаться решить вопрос с судами и не доводить до крайней точки, как произошло сейчас. Тогда бы Андрей к этому моменту остыл.

Нет, он был категоричен в своих условиях. И скажи ему раньше, он бы помешал, его должность позволяет. Теперь же, ему остётся только наблюдать, чем всё закончится.

А мне приходится терять брата…

Проклятье! Разве могу я такое допустить?

А кроме того в четверг меня ждали два разбирательства разом. И где‑то в этом городе сидел человек, который свёл их в один день и теперь ждал четверга с не меньшим нетерпением, чем я.

Пока Российская Империя ведёт войну, мне приходится воевать по‑своему. На медицинском и юридическом фронте.

И на семейном тоже…

И, чёрт подери, я одержу победу!

Наверх я поднялся не сразу. Постоял в передней, послушал, как затихают за окном шаги, и только после этого пошёл к себе.

Ехать за Андреем следом нынче было нельзя. Брат всё сказал ясно. Как отсужусь, тогда и поговорим. Ежели я кинусь его догонять через четверть часа, выйдет, что слов его я не услышал вовсе, а такому человеку, как Андрей, повторять дважды унизительно.

Но и молчать я не собирался.

Я сел, обмакнул перо и написал три строки. Больше и не понадобилось.

«Андрей. Я не мог иначе, и ты это знаешь. Ежели бы пришлось выбирать снова, я выбрал бы то же самое. Поговорим, как отсужусь».

Число, подпись. Ни оправданий, ни просьб, ни единого слова о том, чтобы он меня простил. Простить он должен сам, а нянчиться со взрослым человеком я не нанимался.

А затем, как и обычно, передал письмо Гришке.

– Снеси на Сергиевскую, – велел я. – Лично ему передавать не обязательно, отдай слуге и ступай прочь. Ответа не жди.

– А ежели дадут? – спросил Гришка.

– Не дадут, – помотал головой я.

Он убежал, а я остался при свече. На душе у меня было хорошо, хоть я и рассорился с братом. Потому что я понимал, что всё сделал правильно.

И я был готов к предстоящему суду. Ведь именно он ждёт меня уже со дня на день.

Почти готов. Для начала нужно решить ещё пару дел, чтобы полностью к нему подготовиться.

Я вытащил обе связки с бумагами и разложил по столу.

Слева легло хинное. Жалоба, опись изъятого у лавочника, расписка, две склянки. В одной наша кора, в другой труха, которую пытались выдать под нашим именем.

Справа легло дело вдовы Гагиной. Рецепты Красовского с числами, моя запись осмотра, список с его свидетельства.

Перед разбирательствами я снова тщательно изучил весь набор документов, а среду я потратил на Апраксин двор и вышел оттуда через час, уговорив‑таки Фёклу Савельевну прийти назавтра в правление, а с собою принести её собственную бумагу, ту самую, по которой её два года как числили в умалишённых.

В четверг Гришка нашёл меня ещё с утра.

– Отдал, барин записку. Человеку брата вашего в руки, как велено.

– А он?

– А он ничего. Взял и унёс. Я постоял малость у ворот… – Гришка потоптался. – Не вышел никто.

Я кивнул и отложил это дело на потом.

Пришло время разбирательств.

Присутствие по хинному делу открылось в десятом часу.

Для того, кто, как я, вырос на судах из кино, зрелище выходило непривычное. Ни речей, ни прений, ни залы с публикой. Комната с длинным столом, за столом трое, сбоку секретарь, посередине зерцало, трёхгранная штука с указами, поставленная тут ради напоминания, что всё делается по закону.

И тишина, в которой скрипит перо.

В здешнем суде не слушают. Обычно тут просто читают.

Секретарь нараспев зачитывал из дела. Жалобу. Опись. Расписку. Показания приказчика. Я стоял рядом с Лемке и слышал, как тот дышит, часто и мелко.

– Ответчик, мещанин Сычёв, – дочитал секретарь, – к разбирательству не сыскан и находится в бегах.

Председательствующий, грузный старик с сонными глазами, поднял веки.

– В бегах, – повторил он со вкусом. – Стало быть, честный человек, оклеветанный напрасно, прячется от правды по чужим углам. Занятно.

По одному этому тону я понял, что бегство Сычёва сказало старику больше всех наших бумаг. Тут я и решился.

– Ваше высокородие. Дозвольте показать то, о чём писано в жалобе. Пробу на подлинность коры. Здесь, при столе.

Чиновники переглянулись. Показывать в присутствии заведено не было, тут верили написанному.

– Показывайте, – разрешил старик.

Я притворил ставень, растворил щепоть подлинной хины в склянке и поднёс к свету. Жидкость взялась слабым голубым светом, нездешним и ровным.

За столом стало тихо. Даже перо секретаря замерло.

А потом худой чиновник по левую руку от старика отодвинулся от стола вместе со стулом.

– Это что же такое, сударь? – спросил он тонко. – Огонь без огня? Отчего оно светится?

И по лицу его я понял, что шаг мой был слишком рискованный.

Я думал об этом, но отказаться от идеи не мог. Это был единственный способ доказать нашу правоту.

Для суда показанной мной наукой не являлось. Это был балаган, где заезжий циркач глотает пламя, а то и вовсе колдовство. Нечто небогоугодное.

Я хотел удивить присутствие, а удивление в казённой комнате работает не на доверие. Оно работает на подозрение. Ещё слово, и вместо записи о пробе в деле появится запись о лекаре, что показывал чиновникам бесовские огни.

– Отчего светится, того до конца не ведает никто, и я не ведаю, – сказал я честно. – Ведомо другое. Подлинная кора этот свет даёт всегда, а поддельная не даёт никогда.

И тут я понял, как доказать, что никаких фокусов и никакого колдовства в показанном опыте нет.

– И чтобы не было речи о фиглярстве, прошу вот о чём, – заговорил я. – Учините пробу сами. Своими руками, от начала и до конца.

– Как это… сами? – опешил худой.

– А вот так. – Я выложил на стол нетронутый пакет с печатью казённой аптеки. – Кора из аптечного запаса, печать цела, извольте сличить. Вскройте, истолките щепоть, разведите водой и поднесите к свету. Я к склянке и пальцем не притронусь.

Старик поглядел на меня из‑под тяжёлых век, и в сонных глазах его мелькнуло что‑то вроде удовольствия.

– А учините, Пётр Ильич, – сказал он худому. – Учините. Любопытно же.

Худой возился долго. Ломал печать, тёр кору в фарфоровой ступке, которую принесли из аптеки внизу, сопел, оглядывался на меня, не колдую ли я издали. Потом поднёс склянку к окну.

Вода засветилась у него в руках тем же ровным голубым.

Он чуть её не выронил.

– Светится, – доложил он зачем‑то, хотя видели все.

– А теперь, тем же порядком, ту, которой торговали под нашим клеймом, – попросил я.

Труха не дала ничего. Мутная водица, и всё. Худой болтал склянкой, подносил её к свету и так и этак, но чуда не выходило. Фокусник не может показать фокус чужими руками. А природа может.

– Извольте занести, – сказал старик секретарю совсем другим голосом. – Проба учинена членом присутствия собственноручно, над корой за казённой печатью. Подлинная кора цвет дала, спорная не дала.

В один день, разумеется, ничего не решилось. Определение вышло промежуточное, поскольку ответчик пока не был найден. Но на крыльце Лемке держал меня за рукав, и пальцы у него ходили ходуном.

– Михайло Алексеевич… Они записали пробу. Вы понимаете? Учинённую их же рукой. Она теперь в казённой бумаге. Навеки.

Я понимал даже больше, чем он. В казённой бумаге поселился кусочек химии девятнадцатого века, и жить ему там предстояло долго.

Радоваться было рано. Через два часа ждало второе присутствие, и вот оно меня обещало быть по‑настоящему трудным. Ведь там склянки никто глядеть не будет.