Мороз к ночи крепчал. Ноябрь тысяча восьмсот пятого года уже начинал смутно напоминать январь из моего века.

Поэтому стоять посреди улицы с таким разговором было делом гиблым. А разговор Балуев подготовил, видимо, интересный. Уж больно давно он пытался со мной поговорить на эту тему.

– В карету, Степан Ильич, – решил я. – Довезёте меня до дому, а по дороге и потолкуем. В карете и стены свои, и уши свои.

Балуев просиял, полез в карету первым, снова напрочь позабыв о чинах, и через минуту мы катили по синим вечерним улицам.

Начал он издалека. Так издалека, что первые пять минут я слушал про покойного батюшку, про женитьбу, про первый чин и про то, какая у него Софья Аркадьевна золотая душа. Потом он, наконец, понял, что вечно откладывать задуманный разговор нельзя, а потому перешёл к делу.

– Десять душ у меня, господин Салтыков. Десять! И всех люблю, вот вам крест, всех до единого. Да только Софья Аркадьевна мне после Дуняши шепнула… – Он покрутил шеей в воротнике. – Одиннадцатого, говорит, не переживу, Стёпушка. А я что же? Мне без малого пятьдесят, я человек живой, я жену люблю, и не как икону люблю, если вы понимаете, о чём я говорю… А выходит, либо живи монахом при живой жене, либо… – Он махнул рукой и отвернулся к окну. – Тьфу. Срамота. Вы уж простите, что я вас этим беспокою. Так и подумал, что зря всё это затеяно. Ненужный разговор, пустой…

Вот, значит, какую тему он всё это время вынашивал. Что ж, это неожиданно. Выходит, господин Балуев задумался о вопросах контрацепции, да не знает с какого боку к ним подойти.

– Вы мне лучше вот что скажите. – Я пропустил «срамоту» мимо. – Сами‑то вы что делать думали? Наслушались ведь уже чего‑нибудь, по глазам вижу.

– Наслушался! – Он оживился и начал загибать пальцы. – Кум мой сказывает, надобно дни считать по луне, в какие можно, в какие никак нельзя. Тёща покойная учила, чтоб жена опосля тотчас вскакивала да чихала три раза. Знахарка одна на Сенной торгует отваром, велит бабе пить наутро, пять рублей склянка. И ладанку ещё дают, под перину класть, с наговором.

Я слушал этот перечень и держал лицо. Смеяться было грех. Человек всерьёз пересказывал мне то, чем его век заслонялся от беды, и в перечне этом чихание стояло рядом с наговором на равных правах.

– Ну и как, помогает ладанка? – сдержанно спросил я.

– Дуняша у нас с ладанкой в итоге и вышла, – заключил Балуев, и я всё‑таки не удержал угла рта.

– Стало быть, так, Степан Ильич. Чихание, луна по кумову счёту и наговоры цену имеют одинаковую, грош за всё про всё. Отвар с Сенной велите жене вылить, даже не нюхая. Что там намешано, одному богу ведомо, а пять рублей за склянку с ядом… Вот уж не стоит оно того. Поберегите здоровье своей жены. Пользы в этом деле не продаёт никто.

– Постойте, а как же… – Он смутился, но договорил. – Кума сказывает, покуда баба грудью кормит, понести не может. Софья Аркадьевна Дуняшу сама кормит, стало быть…

Ещё одно распространённое заблуждение, которое доживёт аж до моего века. Знал я лично одного человека, который таким образом предохранялся. В итоге дело кончилось тем, что родились у него через год после первого ребёнка сразу двое, близнецы.

– Полуправда, Степан Ильич, а полуправда в нашем деле хуже лжи. – Я покачал головой. – Кормление и впрямь придерживает природу, тут кума не соврала. Да только придерживает очень ненадёжно. С хлипким мостом я бы это дело сравнил. Девять телег пройдут, десятая провалится, если вы понимаете, о чём я. Знаете, сколько на свете погодков, коих матери зачали, ещё предыдущее дитя от груди не отняв? Спросите у своей же дворни, вам целый список представят.

– Вот так… – Он удивлённо потёр лоб. – Куда ни ступи, всюду худой мост. А что же тогда? Есть ли вообще на свете средство подходящее?

И вот тут торопиться было нельзя.

– Прежде чем про средство, я вас про другое спрошу. Про роды. Последние, с Дуняшей. Как они прошли?

Балуев замолчал. По лицу его пробежало недоброе напряжение.

– Худо прошли, – выговорил он наконец. – Трое суток мучилась. Повитуха под конец уже не за дитя, за неё саму бога молила. Кровь шла… я в кабинете сидел, слышал через два этажа, как она кричит. А после перестала кричать, и вот это, господин Салтыков, было страшнее всего. Дуняшу мне вынесли, а к Софье Аркадьевне три дня не пускали. Думал, поседею.

– А прежние роды? Тоже тяжелы?

– Последние три раза от разу хуже. Лекарь наш домашний говорил, натура слабеет, годы о себе говорят.

Картина складывалась ясная и дрянная. Десять родов, сорок лет с лишком, кровотечения всё тяжелее. Надорванная, изношенная утроба, которая всякий следующий раз держит хуже прежнего. В моём веке такой женщине врачебный консилиум написал бы прямой запрет. Никто бы даже задумываться не стал. По крайней мере, здравомыслящие врачи.

Запрет на роды по медицинским показаниям. Ведь в такой ситуации это уже равносильно нанесению себе очень большого ущерба.

– Тогда слушайте меня, Степан Ильич, и слушайте так, как вы отродясь никого не слушали. – Я подождал, пока он повернётся от окна. – Вы ко мне шли со срамным вопросом, как вы его про себя зовёте. Так вот, нет тут срамного вопроса. Есть вопрос, жить вашей жене или не жить. Софья Аркадьевна вам про роды последние не просто каприз какой‑то шепнула. Она вам правду сказала, телом чует, что больше уже не сможет. Одиннадцатые роды её убьют. Верне… Не может, а убьют точно, я вам это как лекарь говорю, по всему, что вы мне рассказали. И тогда останется у вас десять сирот при живом отце и ладанка под периной.

Он глядел на меня, и багровость сходила с его щёк на глазах.

– Стало быть… монахом оставаться? – прошептал он.

– Стало быть, думать будем головой. – Я загнул палец, по его же манере. – Первое, и оно же главное. Верного средства, Степан Ильич, на свете нет. Кто вам продаст верное, тот жулик. Есть способы понизить опасность, и коли складывать их один к одному, опасность делается малой. Но малой, не пустой. Это вы должны понимать твёрдо, и жена ваша должна.

– Понимаю, – сказал он совсем другим голосом.

– Второе. Дни и вправду считать – методика ненадёжная, тут ваш кум краем уха слышал звон. Можно такое делать, но иначе. Считать надобно не по луне, а по женскому счёту, от её сроков. – Я объяснил ему на пальцах, просто, как объяснял крестьянским мужикам про угар. Объяснил в какие дни зачатие всего вернее, а в какие природа сама даёт послабление, и велел считать вместе с женой, на бумаге, а не в кумовой памяти. – Счёт этот может помочь, но он не самый надёжный.

– Ненадежный, значит… – повторил он, запоминая. – Так. А ещё что?

– Ещё есть вещь, о которой в приличных домах молчат, а во Франции меж тем ею пользуются люди самые почтенные. Чехлы из бараньей плёнки, тонкой выделки. У нас их возят из‑за границы, спрашивать надобно у знающих людей, я вам черкну, с кем можно переговорить. Узнавал уже. Вещь не из приятных, врать не буду, и не безотказная. Но помочь может.

Говорил я, разумеется, про первые презервативы, которыми пользоваться начали ещё в этой эпохе. Правда, отношение к ним было совершенно иное.

Делались они из кишок. В Российской Империи в основном считались инструментом неблагородным. С таким имели дело только в борделях. И то, не ради контрацепции, а ради защиты от сифилиса.

Кроме того, плёнки эти были многоразовые, и требовали особой подготовки. Мытья и вымачивания.

В общем… Удовольствие сомнительное.

Балуев выслушал меня, покраснел, но всё же кивнул.

– И третье, – добавил я. – Самое простое и самое трудное, потому что оно не о снадобьях вовсе. О вас самом. Сдержанность, Степан Ильич. Не монашество, а сдержанность, вы человек умный, разницу поймёте. И ещё скажу, чего не делать никогда. Ходят по рукам советы, чтобы женщина после омывалась едкими составами, уксусом крепким али щёлоком. Забудьте и жене скажите, чтобы забыла об этом накрепко. Пользы на грош, а изувечить может себя по‑настоящему.