Мне же нужна правда.

А её добыть можно лишь одним манером. Не угадывать силу, а перебороть её.

Я вспомнил то, что знал ещё из своего века.

Жил ведь в стародавние времена один учёный, что первым измерил кровяной напор. Взял он лошадь, вставил ей в жилу стеклянную трубку, и кровь поднялась в той трубке высоким столбом, едва не в человеческий рост. Чем выше столб, тем сильнее напор. Вот и вся премудрость. На живом человеке этакое, понятно, не проделаешь. Пускать кровь через трубку — верный способ отправить человека на тот свет.

Из того же разряда затея, что и кровопускание.

Я нащупал собственный пульс на запястье, прихватил руку выше локтя ремнём и стал тянуть. Толчок под пальцами ослаб, дрогнул и пропал.

Вот оно!

Чем сильнее у человека давление, тем туже надо затянуть, чтоб его передавить. У хворого с вялой кровью пульс уйдёт от слабого нажима. А чтоб унять давление у той же купчихи, ремень пришлось бы рвать со всей силы. Цифр мне это не даст.

Но!

Зато такой метод даст мне понять разницу!

Сегодня туже, чем вчера. Какой вывод? Значит, лечу неправильно.

Загоревшись, я тут же взялся за дело. Стащил с себя поясной ремень, выпросил у Дарьи Гавриловны полосу плотного холста да кусок войлока на подкладку, чтоб руку не резало. Соорудил подобие повязки. Вышло грубо и криво, но для начала сойдёт. Теперь надо было её испытать. А для того требовались руки.

Естественной жертвой моей стал Гришка. Пришла пора ему отплатить за мою вчерашнюю помощь.

— Давай руку, — велел я ему. — Опыт ставить будем.

— Какой такой опыт, Михайло Алексеич? — Гришка попятился, пряча руки за спину. — Вы это… не серчайте уж, я лучше пойду. Дел у меня…

— Руку, Гришка, — настоял я. — Давай уж. Не съем.

Кое-как я уговорил его. Затянул холст на тощей Гришкиной руке, нащупал пульс на запястье и стал не спеша подтягивать. Гришка таращился на меня, как на колдуна, и, кажется, прощался с жизнью. Пульс под моими пальцами дрогнул раз, другой и пропал почти сразу, от слабого натяга. Кисть ниже холста побелела, Гришка сморщился и зашевелил похолодевшими пальцами.

— Ну вот, — удовлетворённо сказал я. — Здоров. Напор слабый, как и положено молодому. Свободен.

— И… и всё? — Гришка ошалело поглядел на свою руку, словно проверяя, цела ли она. — А я-то думал, вы из меня кровь выпускать станете…

Вдоволь натренировавшись, я пошагал к самому Бутурлину. Нужно поучиться измерять давление на человеке, который явно от этого недуга страдает.

Заодно и барону польза будет.

— Пётр Кузьмич, — сказал я, подходя ближе. — Дайте-ка руку.

— Это ещё зачем? — он покосился с подозрением.

— Затем, что лицо ваше мне совсем не нравится. Шумит в ушах? В затылке тяжело?

Барон хмыкнул.

— Шумит, — признал он нехотя. — Под вечер всегда шумит. И в затылке давит, верно. Стариковское дело.

— Не одно лишь стариковское. Дайте руку.

Ворча, он сунул мне руку. Я нащупал пульс на запястье и замер. Жила под пальцами билась тугая, упругая, и удар её отдавался в подушечки, как удар молотка по наковальне.

Такой пульс старые лекари не зря звали твёрдым и боялись его. Я надавил сильнее, пробуя, легко ли его пережать. Куда там! Жила толкалась в пальцы упрямо, не желая стихать.

Тут я выдержал паузу. До меня дошло, что у стариков и сосуды от прожитых лет делаются жёстче. Одна тугость ещё не приговор. Да только всё вместе складывалось в скверную картину. Лицо багровое, жила на виске вздута, в ушах шумит, в затылке тяжесть, одышка от десятка шагов. Кровь у барона ходила по жилам с такой силой, что впору хвататься за голову.

Лучше не злиться ему попусту. Удар может хватить.

— Дарья Гавриловна, — попросил я, — подайте мне полосу холста. Подлиннее. Хочу одну вещь проверить.

Хозяйка, ничего не понимая, принесла отрез. Я обмотал баронову руку повыше локтя, продел снизу гладкую палочку и стал закручивать, медленно, не сводя пальцев с пульса на запястье. Холст врезался в руку, толчок под пальцами слабел. У человека со смирной кровью пульс пропал бы от лёгкого нажима. А баронову жилу пришлось пережимать чуть не до отказа, прежде чем она сдалась. Рука его ниже холста побагровела, налилась, и барон поморщился. Гораздо туже, чем у любого здорового.

— Ну что, лекарь? — усмехнулся барон и отнял руку. — Помру нынче?

— Не нынче. Коли поумерите прыти, ещё долго не помрёте. А станете орать да наливаться кровью по всякому поводу, можете и до зимы не дотянуть. Хватит вас удар.

Хозяйка ахнула, всплеснула руками.

— Батюшки-святы! Пётр Кузьмич! Слыхали, что лекарь-то говорит? Удар!

— Да полно, ерунда всё это, — отмахнулся барон, но уже без прежней уверенности.

— Не ерунда, Пётр Кузьмич. Говорю вам как лекарь. Кровь в вас играет, и сильно. Оттого и чувствуете вы себя по вечерам худо. Только беду эту отвести можно, ежели взяться за лечение сейчас. Заранее. Послушайте мой совет… Соли в пищу класть вдвое меньше, она кровь горячит. Жирного да копчёного поубавить. Наливки за обедом не три чарки, а одну. И ходить всякий день ногами, хоть по двору, хоть до Фонтанки и назад. От ровной ходьбы кровь усмиряется.

Барон скривился, будто я ему не лечение прописывал, а каторгу.

— Без соли, без чарки, без сала. Хороша жизнь. Уж лучше разом помереть!

И тут на подмогу мне пришла та, кого я и не чаял в союзники. Дарья Гавриловна поднялась, подобралась вся, и в обыкновенно мягком её голосе прорезалась сталь.

— Помолчи, Пётр Кузьмич. Слыхал лекаря? Быть тебе теперь при одной чарке, и не проси. И соль я на кухне прикажу отмерять. Захочешь жить да внуков нянчить — стерпишь.

Барон поглядел на жену, на меня, на отставленную трубку и понял, что обложен со всех сторон. Спорить разом и с лекарем, и с перепуганной за него женой ему было не под силу.

— Тиранство, — пробурчал он, отворачиваясь. — В собственном дому. Дожил!

Я спрятал усмешку. Лучшего сторожа при больном, чем встревоженная за жена, в этом веке было не сыскать.

Скверные выдались последние дни, но в итоге всё пошло к лучшему. Гришку вытащил из беды, табакерку завтра на починку отнесу. Так ещё и научился давление замерять без современных аппаратов.

Не худший итог.

Однако тем же днём пересёкся я снова с Гришкой. Парень будто преследовать меня начал. Всё ходил за мной по дому да по двору, но никак не мог решиться заговорить.

— Чего ты за мной как хвост увязался? — бросил я. — Надобно что-то?

— Отблагодарить я вас должен за помощь, Михаил Алексеевич. Да вот только… Прежде чем благодарить, надо мне вину перед вами искупить.

— Какую ещё вину? Ты о чём это, Гриш? — улыбнулся я. — Неужто и мои вещи попортить успел?

— Нет-нет, барин. Я… — он собрался с мужеством. — Признаться должен. Скрываю я от вас кое-что. Тайну, которую недруги ваши берегут. И совестно мне, поэтому расскажу всё как есть…

Любопытный намечался разговор.

— Про июль я тайну держу, — прошептал Гришка. — Как вы… как вы в карты-то проиграли. И долг тот страшный на вас повис.

— Ну, Гришка, не томи, — велел я. — Что тебе про всё это известно?

— Так не шулер вы были, барин, не шулер! — Гришка выпалил это и сам испугался своих слов. — Вот вам крест. Не вы мухлевали. Как раз наоборот, это вас обмухлевали.

Я замер.

— А ну-ка, с этого места подробнее, — попросил я.

Парень сглотнул и заговорил второпях.

Как выяснилось, в тот вечер бывший Михайло сел играть с двумя заезжими. Господа при деньгах и при манерах. Гришка их запомнил, потому что был при барине, в людской дожидался да в дверную щель подглядывал. И приметил то, чего пьяный да азартный игрок за столом приметить не мог. Господа эти играли в две руки, заодно, хоть и виду не подавали. И прислуживал им свой человек, что вино подливал, а также, видать, и знаки подавал.

Странно получается… А ведь Аркашка с моим предшественником играл. И доказывал, что мы вместе мухлевали. Какой в этом смысл?